Кабак - Василий Викторович Казаринов

- Давно его не видел?

Он не видел давно.

- А куда он мог подеваться, не знаешь?

Черт его знает: может, валяется где-то на флэту в отключке. Он помедлил и добавил:

- На стене открылся люк. Ты не бойся, это глюк.

- Какой глюк? - тихо спросил Панин.

Какой-какой, обычный, объяснял мальчик, он покуривает, и крепко; тут все покуривают, но этот совсем круто; когда тут на крыше объявлялся, он почти в полном дауне был и втюхивал пиплам какую-то крэйзуху: будто скоро деньжата к нему приплывут хорошие, такие хорошие, что на новый «Харлей» хватит.

Насчет «Харлея» мальчик что-то напутал, подумал Панин, таких денег ему взять неоткуда, вот разве что грохнуть банк, причем, хороший какой-нибудь, пузатый, вроде «Столичного» или «Менатэпа».

- А откуда приплывут, не говорил?

- Да он уже в дауне был... Нес чухню какую-то. То ли про кино... То ли про клип какой-то, - мальчик поболтал бутылку, наблюдая, как вскипает и тянется к горлышку белая пена. - Прикинь, а! Лажа все это. Ему хорошо, его прэнса не пасут. Гуляет, где хочет... Искать его все равно никто не будет.

- Вот именно, - тихо, обращаясь к себе самому, произнес Панин. - Кажется, мы это уже проходили. Никто не станет искать... А где он вообще может тусоваться?

Мальчик с голой коленкой пожал плечами.

- А ты прикинь, прикинь!

- В подвале скорее всего, - вмешалась девочка. - Там такой андеграунд крутой. Я однажды забрела, так меня чуть с ходу не трахнули. Тут недалеко. Продовольственный знаешь через два дома отсюда?

- Знаю.

- Ну вот, во дворе. Там вход в подвал. И на стене написано «Опасная зона».

- В самом деле опасная?

- Ничего так. Там крутые пацаны собираются. Так что смотри осторожней там, не наклоняйся без нужды.

- То есть? - не понял Панин.

- Бэг сайд свой не подставляй.

- Ничего, я сам крутой... Да, кстати, а к партийному начальству как попасть? - он посмотрел в дальний конец крыши, где торчал скворечник чердачного выхода. - На прием записываться надо? Или можно так, без доклада?

- Можно и без. Там в крайнем подъезде на верхнем этаже лестница.

Возвращался он тем же путем, каким и проник на крышу, протискивался через узкое окошко чердачного выхода. Потом спускался по шаткой лесенке на чердак, перекрещенный мощными несущими балками и густо покрытый вековой пылью.

Возле одной из балок сидел, полуутопая в пыли, нахохлившийся, зарывшийся клювом в перья у крыла, точно пытающийся спрятать голову под мышкой, голубь - больной, наверное, бедняга.

- Эй, мужик! - донесся голос с крыши. - Дверь там закрой! А то у нас тут сквозит!

Голубь вынул клюв из теплого перьевого чехла, нервно дернул головой и обратил на нас взор своих пуговичных красных глаз, в котором читалось крайнее безразличие ко всему на свете.

Конечно, больной, наверное, уже не может поднять себя, воспарить над крышами, и вот пришел сюда умирать.

10

 - Какое кино? С какой стати? - проглаживая ладонью толстую жилу перильного ограждения, до блеска отполированную многими поколениями здешних жильцов, он медленно спускался на первый этаж, подолгу задерживаясь на площадках между лестничными пролетами - хотелось просто подышать старым, древним, архивным воздухом этого дома, который доживает последние дни. Наверняка кто-то из коммерческих ребят уже наложил на него свою толстую мягкую лапу, и в нужных департаментах уже подписаны нужные бумаги, нужные люди получили обязательные в таких случаях взятки, и скоро сюда заявятся угрюмые работяги в строительных бушлатах и идиотских черных монтажных шапочках, стянутых на затылке шнуровкой и вычеркнут к чертовой матери этот абзац из текста города.

Вымарают - эти тяжелые грузные лестничные пролеты, стянутые ажурными чугунными перилами, выправят белые впадинки в широких серых каменных ступенях (в темноте кажется, будто рассеянный молочник прошествовал тут и расплескал сливки по лестнице), и эти крашеные синей масляной краской стены перелицуют, пошедшие кое-где волдырями, - жаль... Жаль, в них впитались запахи долгого, столетнего размеренного быта, а высокие, от пола до потолка, окна, проточенные витиеватым узором фигурной деревянной рамы, еще хранят в себе оттиски прошлых лиц - все это будет выведено за строку, останется одна пустая и холодная каменная коробка, внутренности которой изваяют по-новому и впишут в них интерьеры офисных апартаментов.

Выйдя из подъезда, он тут же прижался к стене и так - бочком-бочком - добрался до угла дома.

Какая-то женщина в коричневой долгополой шубе, покуривавшая у роскошного лимузина с дымчатыми стеклами, с большим интересом следила за его маневрами.

Он поднял лицо к небу и объяснил:

- Не хватало еще получить по голове собственной бутылкой.

- Пустой или полной? - склонив голову набок, совершенно серьезно поинтересовалась она.

- Пустой...

- Тогда, конечно, обидно, - кивнула она, бросила окурок, аккуратно ввинтила его носком туфельки в асфальт и открыла дверцу машины.

- Всю жизнь мечтал покататься на таком лимузине.

- Так купите себе лимузин, - обворожительно улыбнулась женщина.

- Увы и ах, мне нельзя. Мне положено бродить, бродить... Работа такая, - он дернул плечом, встряхивая рюкзачок, к молнии которого была примотана синтетическая лоза из мужского салона. - Бродить, лозою над землей поводя.

- А что, достойное занятие. И далеко бродить?

- Тут неподалеку. На ковер меня вызывают. К секретарю обкома.

- Как я вам сочувствую, - с сожалением прикрыла глаза женщина и покачала головой. - Будем надеяться, вы не схлопочете выговор.

11

 Он висел на крестообразной чердачной балке - там, высоко, где сходятся катеты крыши. Его поза вполне укладывалась в хрестоматийный канон.

Панин увидел его не сразу. И, может быть, не увидел бы вообще, если бы не картонная табличка, прибитая в основание балки на уровне человеческого роста.

Он проник в квартиру секретаря обкома тем же путем, что добирался до детей поднебесья. Зашел на последний этаж, поднялся по вертикальной металлической лестнице, уперся спиной в люк и вытолкнул его наверх.

Чердак выглядел точной копией того, с которого он только что вернулся, разве что здесь было поуютней: от остального чердачного пространства этот закуток был отделен глухой кирпичной стеной.

У стены стояла раскладушка. Рядом деревянный тарный ящик, порытый газетой: корки заплесневевшего хлеба, консервная банка со свечой,