Деревенские истории - Анатолий Константинович Ехалов

Я забросил свою снасть в самое глубокое место омута.

Ждать поклевки пришлось недолго. Поплавок дрогнул, покачался, покачался и лег безвольно на поверхность воды. Так берет насадку крупный лещ. Я подсек. Удилище согнулось дугой. Я осторожно вывел леща на поверхность воды, чтобы дать ему хлебнуть воздуха. Тогда рыба сразу становится спокойнее. Через минуту я подтащил леща к берегу и схватил рыбу свободной рукой за жабры. В ней было больше килограмма весу.

Я отбросил добычу назад в траву и снова закинул удочку. И снова поплавок покачнулся и лег на воду. Я подсек. Этот лещ был еще крупнее, но я легко справился с ним. Новая добыча полетела в траву. Я снова забросил снасть, и снова поплавок лег…

Я потерял счет выловленным лещам. Азарт полностью поглотил меня.

Но тут я увидел, как огромная щука стремительно пронзает водную гладь, охотясь за плотвой, которая веером разлетается по поверхности.

– Вот бы забагрить ее! – мелькнуло у меня в голове. Лещи сразу же перестали меня интересовать.

И снова руки у меня затряслись от волнения. Я быстро поменял на удочке крючок на мелкую рыбешку. Минут через десять у меня в котелке плескалось с пяток плотвиц.

Потом я поставил на удилище оснастку с толстой леской, большим поплавком, металлическим поводком и крючком тройником. Я зацепил плотвицу крючком и забросил наживку в омут.

Тотчас из-под кувшинок метнулась огромная тень. Поклевка последовала тут же. Поплавок нырнул и пошел наискосок в глубину. Дрожа от нетерпения, я досчитал до пяти и дернул удилище. Удочка согнулась колесом под тяжестью попавшейся на крюк добычи.

Сердце мое радостно билось, руки дрожали от азарта. Такой крупной добычи у меня еще не было.

– Только не сорвись, – молил я. – Только выдержи леска…

А леска кругами резала зеркало омута, и видно было, как в глубине его мечется огромная тень.

Я понял, что так просто мне не справиться с рыбиной, попавшейся на крючок. На каждое мое усилие подтащить ее к поверхности она отвечала таким напором, что удочка моя едва не переламывалась.

– Нужно ее вымотать, а уж потом подтаскивать к берегу, – вспомнил я наставление отца.

Мне казалось, что прошла вечность. Я ничего не видел и не слышал. Порой казалось, что рыбина изнемогает и ослабевает ее сопротивление. Но едва начинал я подводить ее к берегу, как она с удвоенной энергией рвалась в глубину, и я с трудом удерживался на берегу. Руки мои занемели, ноги тряслись от напряжения.

В какой-то момент мне показалось, что сопротивление рыбины сломлено, и я из последних сил потянул удилище вверх. Но неожиданно леска провисла, удилище резко выпрямилось, и я опрокинулся назад, не понимая происходящего.

А мгновение спустя я увидел, как огромная щука в фонтане брызг вылетела из воды и, сделав невероятный кульбит, снова вошла в воду.

Вода в омуте успокоилась. Удилище и поплавок с леской недвижимо лежали на поверхности. Все еще не веря в свое поражение, я потянул удочку, и прямо в руки мне упала леска без поводка и крючка. Щука вышла в этом поединке победительницей.

Я плюхнулся на берег, огорчение было так велико, что слезы ручьями потекли по моим щекам… Я был опустошен морально и физически.

Наконец, я поднялся, выплеснул из котелка воду с плотвицами, смотал леску с удилища. Теперь нужно было собрать улов. Я обернулся и обмер. По всему берегу валялись вздувшиеся под солнцем лещи, и по ним вгустую ползали большие зеленые мухи… Весь мой улов протух и пошел прахом.

Мне стало стыдно и тягостно.

– Зачем я погубил столько рыбы? Мне хватило бы с лихвой одного леща, а тут валялось их полтора десятка – в общей сложности килограммов двадцать рыбы, не меньше.

Терзаемый угрызениями совести я сложил протухших лещей в одном месте в надежде, что ночью придут лисы или еноты и съедят негодную человеку рыбу.

Но когда я устало поднялся на угор, то вначале ничего не мог понять. Угор, на котором отдыхала скотина, был пуст. Тревожные предчувствия охватили меня.

– Ох, эта зловредная коза Маля! Это она увела стадо. А если волки нападут на них!

В голове моей тотчас нарисовалась картина растерзанных волчьими клыками коз, овец и телят… Вот так пастух! Я подвел всю деревню, которая умрет без скотины!

В груди моей похолодело от ужаса за содеянное мною.

Я бросился вниз по течению мимо костыговской мельницы к устью реки. Пусто.

Я побежал дальше вверх по течению большой реки – пусто. Опять никаких следов моей скотины. Ни звука ботал, ни блеяния, ни мычания… Я пронесся берегом еще километра три… Пусто.

В отчаянии я повернул обратно. Наверное, думал я, это зловредная Малька двинулась мимо разрушенных мельниц на Федеевские покосы, заросшие кустарником.

Я мчался, как молния. Я пробежал в общей сложности километров около двадцати. Тишина. Как сквозь землю провалилось мое стадо.

За федеевскими покосами, за Уломкой, отделенное от сферы человеческого влияния небольшим лесом и подмошицей[3] начиналось Медвежье болото. Хорошо набитая тропинка уводила в приболотье. Искать стадо больше было негде, кроме как на болоте.

И я устремился в подлесок, потом выскочил на подмошье: ни голосочка, ни единого звука.

Волосы на голове у меня зашевелились, и тут я услышал вдалеке неясный стук ботала, а в болотной дымке мелькнуло белое пятно…

– Малька!

Я прибавил ходу. Проскочил подмошицу и сквозь редкое мелколесье вновь увидел белое пятно. В охваченном отчаянием сознании мне казалось, что еще усилие, и я догоню сбежавшее стадо.

Белое пятно призрачно маячило вдалеке… Началась лежневка – та самая Старая Гать, выстланная по болоту в незапамятные времена.

Кто ее строил и куда она вела – в деревне не знали даже старики. В середине болота гать местами пропадала, то ли ее поглощала болотная трясина, то ли она сама сгнила и превратилась в труху, но далее по ней, рассказывали, еще никому не удавалось пройти.

И только волки, недосягаемые охотниками в Кащеевом Логове, знали или угадывали своим звериным чутьем путь через пучины болота, когда выходили на разбой к человеческому жилью.

…Сквозь горячие обомшелые бревна гати тянула к солнцу свои плети клюква, кусты с поспевающей брусникой обрамляли ее. Выше всех по краям ее поднималась голубика, которую в нашей деревне почему-то называли гоноболем. Ягоды голубики, крупные и сочные, свисали гроздьями и манили свежестью.

У меня после такого марафона во рту была пустыня. Я упал на колени, чтобы поесть голубики, остудиться, одуматься, прийти