Деревенские истории - Анатолий Константинович Ехалов

его и рассматривало близоруко болотный мир. Где-то недалеко закричали журавли, прощаясь с ночью проплакала выпь, кулики прошли над головой стайкой, рассекая воздух стремительными взмахами крыльев. Еще мне показалось, что я слышу крик петухов, мычание коров, шум мельницы.

– Великое Село! Значит, оно существует на самом деле? Рядом совсем! Можно добраться. На лыжах… На лодке… На снегоступах…

Эти мысли вихрем пронеслись у меня в голове. Но тут же жестокая реальность встала у меня перед глазами. Я потерял свое стадо. Я обездолил всю деревню…

Сердце у меня рухнуло в пятки.

И тут из-за сосенок появилась бабка Маня с берестяным туеском в руках, полным морошки.

– Проснулся! – сказала она ласково. – Сейчас чайку попьем и пойдешь к дому. Я тебя выведу.

– Баба Маня! – вскричал я. – Беда у меня. Стадо пропало.

– Не тушуйся, дружок, – отвечала она спокойно. – Стадо твое, пока ты рыбу ловил, домой вернулось без пастуха. Вот и вся твоя беда. И мамке твоей я уже сказала, что ты у меня спишь. Я уж, кормилец, в деревню сбегала, пока ты спал, да все и узнала…

– Баба Маня!

Камень свалился с моей души.

Потом мы пили чай с травами, от которого бодрость и силы разливались по моим жилам.

– Баба Маня! А тебе не страшно здесь обитать? – спросил я. – С кикиморами и водяными?

– Душа у меня болит, – отвечала она. – В деревне мне трудно. Как услышу голоса детишек, сердце останавливается. А кикиморы что? Мы с ними друг дружке не мешаем. Есть они или нет, живи по совести да по правде. Не вреди никому. Вот и вся недолга.

– Я слышал, как в Великом Селе петухи поют… то правда? Вот бы попасть туда.

Бабушка вздохнула и улыбнулась загадочно, окатив меня ласковым светом голубого глаза.

– А хочешь, я тебе открою тайну Великого Села?

– В котором все люди живут счастливо и радостно?

– Так, так, кормилец. Нет этого села.

– Но я же сам слышал утром: коровы мычали и петухи пели? – не поверил я.

– Пели, – согласилась бабка Маня. – Только ты слышал петухов из Потеряйки и Ванеева. И коровы мычали на Заречье колхозные…

– Как так?

– А так, что Потеряйка, а вместе с ним Остров, Ванеево – и есть это Великое Село. Вот ты вырастешь, уедешь, должно быть, в дальние края счастья искать, а в сердце твоем останется память о Потеряйке – Великом нашем Селе… Понял? Только ты никому об этом всуе не говори… А в сердце носи эту любовь и тайну и возвращайся время от времени на свою родину.

Глава 12. О правде и кривде

Лето было в разгаре, а дядя Паша Велесов стал для меня еще большей загадкой. Никак не походил он на наших деревенских жителей. Чувствовалось, что знаниями своими и умом, и образованностью он далеко не пастух, а скорее ученый.

И эта загадка настолько измучила меня, что решил я напрямую спросить Велесова: кто он?

Колхозное стадо уже вернулось с дальних пастбищ поближе к деревне, и мне особенно долго не пришлось упрашивать родителей отпустить меня снова в ночное к Велесову.

Велесов ждал меня. И я даже почувствовал, что он взволнован. Наверное, догадался я, он тоже хочет сказать мне что-то такое, что мучит его.

Мы сидели у костра, над нами сияла звездная люстра, Млечный Путь, Большая и Малая Медведицы… Коровы прислушивались к нашим голосам, изредка глубоко вздыхая.

И я спросил:

– Дядя Паша! Я ведь догадался, что вы не пастух. Вернее – пастух, но необыкновенный.

– Что сказать, – отвечал Велесов, – ты паренек смышленый. И то правда, трудно носить в себе то, что давно наружу просится. К покаянию зовет.

– Так расскажите мне, – горячо попросил я.

– Пожалуй. Только надо, чтобы ты понял меня. Может быть, для тебя это будет тем жизненным опытом, который не уведет на распутье по кривой дорожке.

– Я постараюсь понять, дядя Паша! – по-взрослому отвечал я.

– Ладно. Тогда слушай.

Давно уже костер покрылся серым пеплом, умолкли по лесам птицы, только дергачи скрипели в лугах да трещали кузнечики.

– Был у меня с детства закадычный друг Лешка Емельянов, сын сельского священника. Росли мы в одном селе, в одни игры играли, за одной партой сидели, а когда подросли, вместе отправились гранит науки грызть.

Мечтали мы стать зоотехниками-селекционерами, чтобы создавать новые породы скота, которые вывели бы нашу деревню в мировые лидеры.

Вместе поступили мы в сельхозакадемию, там в партию вместе вступили, а после окончания академии отправились по распределению на опытные сельскохозяйственные станции заниматься наукой. Алексей попал в Молочное под Вологду, я – в Кострому.

И началась у нас интереснейшая, захватывающая жизнь. Строили социализм, страну справедливости и всеобщего счастья. Энтузиазм небеса подпирал. Ну и мы, как молодой, передовой отряд науки, тоже грезили о рекордах и победах.

Тогда все на рекорды шли. Чкалов океан перелетел, Стаханов один угля в шахте нарубил за целую бригаду, свинарка Люскова мировые рекорды по привесу свиней дала…

И вот как-то приезжаю я к Алексею в командировку по обмену опытом, и глазам своим не верю. За несколько лет товарищ мой ушагал вперед так, что мне не тягаться с ним.

Новую ферму отстроил, скот подобрал породистый, раздоил до пяти тысяч литров молока в год от каждой коровы. Это в те времена было высочайшим достижением.

– Вот, говорит, на десятилетия вперед замыслил работу, как вывести такую породу коров, которая была бы неприхотлива к корму и условиям содержания, а молока давала больше всякой американской.

И так у него дело было поставлено убедительно, что в верхах обсуждали вопрос вместо станции открыть научно-исследовательский институт молочного и лугопастбищного хозяйства под началом молодого ученого…

Мне бы порадоваться за товарища, а меня зависть стала одолевать. Куда бы ни поехал, чем бы ни занимался, все перед глазами его довольная физиономия стоит.

А тут еще в газетах шум: ученый-селекционер Емельянов поставил перед собой задачу раздоить корову местной породы до уровня мировой рекордистки.

И тут накрыла меня волной досада да зависть черная, лишила ума и совесть заглушила.

А время тогда было непростое. Всюду врагов народа искали и искореняли. И вот, видимо, кому-то из коллег Алексей перешел дорогу. Поступило заявление в партийную организацию, что коммунист Емельянов скрыл от товарищей свое происхождение, что отец-то его был священником и репрессирован советской властью…

Велесов тяжело вздохнул, замолчал, отдавшись воспоминаниям. А я уж и не рад был, что вывел человека на такие откровения.

– Да, – прервал Велесов молчание. – Тогда было так, только