Деревенские истории - Анатолий Константинович Ехалов

У бычатника крыша была покрыта «утошником», так крестьяне называли камыш. Не доходили руки перекрыть его шифером или тесом. И вот через эту крышу волки проникли в бычатник.

Малыш был огромен и страшен, но волки голодны и злы.

Он мог бы растоптать, переколоть рогами и раздавить чугунным лбом всю стаю, но ему негде было развернуться в тесном бычатнике. И волки стали вырывать из его могучего тела куски мяса.

Малыш взревел утробно, переломал загородки, выбил двери и вырвался, наконец, на волю в темную слякотную ночь, поливая горячей кровью дорожную грязь.

Волки облепили его со всех сторон. Он крутился вокруг себя, пытаясь сбросить висевших гроздьями волков. Страшный рев его, перекрывая шум непогоды, долетал и до Потеряйки, но деревня не слышала его отчаянных призывов.

И тогда он побежал к деревне, сотрясая ужасным ревом ночь, но волки налетали сзади, с боков, хватали его за поджилки, прыгали на спину, стараясь достать до становой жилы.

На середине пути от дворов до деревни был пруд. И Малыш бросился в него, пытаясь в воде найти спасение от кровожадной стаи.

Но и вода не стала для него спасением. Волки прыгали ему на спину, вгрызаясь в холку, шею, вырывая из живого титана горячие, брызжущие кровью куски мяса. Скоро вода в пруду стала красной от крови… Издав предсмертный рев, Малыш рухнул в воду.

Наконец, в деревне услышали заходящихся в хриплом истеричном лае собак. От Потеряйки бежали ко дворам люди с керосиновыми фонарями.

Оскаляясь, роняя кровавую слюну, волки неохотно отступили в темноту. Все было кончено. Потомок рекордистки Малины, создавший поколение высокоудойных коров не в одном районе, пал жертвою беспощадной стаи кровавых хищников.

Эту потрясающую новость я узнал, когда вернулся из интерната домой. Колхозники вытащили бездыханного обескровленного Малыша на берег, разделали остатки его, положив у пруда для приманки голову и требуху лучшего колхозного производителя.

Ружье в деревне было только у моего отца. И бригадир пришел к нему с просьбой отомстить вражьей стае за столь дерзкое нападение на колхозное будущее.

Две ночи ходил отец в ухоронку на берегу пруда, карауля с картечью серых разбойников. Однако они не вышли к месту своей кровавой тризны.

Отец говорил, что, скорее всего, они приходили, но звериным чутьем чувствовали опасность и прятались в зарослях можжевельника, которым густо поросла поскотина.

Волки, говорил он, верно, хорошо изучили деревенскую жизнь и людские повадки. Ведь столько лет они соседствуют с деревней, слушая ее звуки, ловя запахи. И они точно знают всех деревенских собак и, должно быть, людей. Вот потому и действуют они крайне осторожно и осмысленно.

Проведя две ночи в холодной и сырой засидке, отец заболел и лежал теперь с высокой температурой в постели, обложенный горчичниками.

– Сегодня бы их нужно ждать, – говорил с сожалением отец. – Теперь они, верняком, заявятся. Но мне нельзя. Крупозное воспаление легких можно схватить.

История с Малышом потрясла меня до глубины души. Я готов был один выйти на сражение с волчьей стаей.

– Папа! – сказал я горячо. – Я уже большой, стреляю хорошо. Давай я пойду вместо тебя. Я уже видел твою засидку.

Отец внимательно посмотрел на меня.

– Отпусти! – сказал я решительно. – Не отпустишь, тогда я возьму ночью твое ружье и уйду сам. У меня с ними свои счеты. За Малыша и за Пыжика…

Отец опустил голову на подушку. На лбу его выступила испарина. Он долго молчал и, наконец, открыл глаза.

– Оденься теплее. И ничего не говори матери с бабушкой. Пусть они думают, что ты спишь. Стрелять надо дуплетами картечью.

…Я ждал их часа два. Нудный холодный дождь, сеявший с вечера, около полуночи кончился. Ветер стих. А волков все не было. Но внутреннее чутье подсказывало, что они где-то рядом. И липкий страх волнами подкатывал к груди.

Тут неожиданно черные рваные тучи, обложившие небосвод с вечера, расступились. На землю глянул мертвенно бледный лик луны. Отец называл ее «волчьим солнцем». Противоположный берег, на котором лежали останки Малыша, был пуст.

Я лишь на какое-то мгновение закрыл глаза. А когда открыл их, то от увиденного меня затрясло. Около десятка матерых волков кружили около останков Малыша.

Дальше все было, как во сне. Не успел я нажать спусковой крючок, как черная туча накрыла лунный фонарь, и мир погрузился во тьму. Я выстрелил наугад дуплетом. И тут же перезарядил и снова выстрелил. На том берегу слышался хрип, рычание, визг…

Тут снова луна выглянула в прореху туч. На берегу катались в агонии три волка. Остальных не было. Я перезарядил двухстволку и поднялся из засидки.

От деревни уже бежали с фонарями люди… Мы обследовали место сражения. Выстрелы были удачными. Кроме этих трех, оставшихся на берегу, мы нашли недалеко еще одного матерого. Видимо, картечь достала и других. На пожухлой траве виднелись следы крови.

– Ты рассчитался за нас и за себя с этими разбойниками, – сказал бригадир дядя Миша Кошкин. – Теперь они надолго к нам дорогу забудут. Самое им место в Кащеевом логове…

А вместе с тем детство уходило в таинственные, сказочные луга и леса, уходило тропинками и болотными гатями, оставляя за собой лишь память сердца и чувство признательности за счастье ощутить себя частью вселенского миропорядка, который ласкал и баюкал тебя в этом деревенском раю.

…В середине девяностых годов поздним осенним вечером отправился я в Потеряйку, проведать свою жену и сына, которые отдыхали и огородничали летами в деревне Почаевке.

Я давно уже не был там. Несколько лет кружило меня по чужим деревням и весям, городам и странам.

…Было сумрачно и дождливо. И, выехав из освещенного райцентра, я словно погрузился во мрак преисподней, насколько глуха и темна была моя дорога. И я не сразу заметил человека, голосовавшего на обочине. Это была бригадир нашего прежнего колхоза Римма Корсакова.

– Теперь нашу деревню не узнать, – доложила она. – Все из городов повозвращались. Сначала уехали, а потом в родительские дома вернулись. Все изобихожено, поднято, покрашено. Чистый рай. Ни одного пустующего дома нет. Одно плохо, только летами живут, а зимуют в городе. А посмотри-ка налево, вишь, как небо полыхает огнем.

И верно. Треть хмурого октябрьского неба прямо-таки переливалась мощными потоками света, идущими с земли.

– Что это? – пораженный этим сиянием, спросил я.

– А это, парень, Великое Село сияет.

– Как Великое Село? Его же не было. Сказки все это для ребятишек, – возразил я, не переставая удивляться сиянию среди осеннего мрака.

– Великое, Великое, – повторила Римма Карсакова. – Теперь там построили компрессорную станцию, которая качает