Деревенские истории - Анатолий Константинович Ехалов

По всему полю, взрытому бомбами, шли цепью немцы и деловито сортировали убитых, раненых с уцелевшими. То тут, то там хлопали одиночные выстрелы, это добивали, как я понял, не способных передвигаться. Это был плен.

…Я уже пожалел, что вывел дядю Лешу на эти откровения. Так не совместимы были ужасы пережитой им войны с радостным ликованием весеннего мира.

Однако Вихрев уже втянулся в мрачные воспоминания.

– Скоро они согнали собранных на поле красноармейцев в одно место, – говорил он хрипло. – Нас построили в колонны и погнали на Запад.

К ночи мы пришли в поле, на котором стояли столбы, обнесенные колючей проволокой, и караульные вышки с прожекторами.

Нас загнали в это огороженное колючкой пространство и замкнули ворота. Мы уснули вповалку друг на друге, поскольку силы у всех были на исходе. Многие были контужены, как я, многие ранены…

Ночью нас разбудили пулеметные очереди и предсмертные крики раненых. Немцы били по нам из пулеметов, заметив малейшее движение среди пленных.

Утром ворота полевого лагеря распахнулись, въехала грузовая машина и высыпала на землю кучу грязных корнеплодов. Потом из другой машины с цистерной были заполнены водой из шланга несколько разрезанных вдоль железных бочек из-под горючего.

Нас мучили жажда и голод. Пришлось вставать на колени и пить из этих, воняющих бензином корыт. Вместо еды был только привезенный грязный турнепс, выращиваемый в колхозах на корм скоту.

Скоро приехало, как мы поняли, начальство и с ним крытая машина с солдатами и собаками. Нас подняли, построили и приказали раздеться догола. Толстый немец в форме, видимо, главный у них, пошел вдоль строя, палкой показывая на слабых и калечных. Этих несчастных вытаскивали, отводили в сторону к большой яме и тут же убивали выстрелом в затылок. Скоро яма заполнилась трупами. Привезли лопаты и заставили нас закопать эту ужасную братскую могилу. Я видел, сверху лежал водитель нашего газика из санитарного батальона… Беленький такой паренек. Пуля через затылок вышла у него через глаз. А второй глядел в небо, словно разглядывал там что-то нам недоступное. Ему было, как и мне, девятнадцать лет…

– Не видать тебя, думаю, парень, мамке с батькой… Не видать. А вот что нам предстоит еще перенести?

В ворота заехала машина с брандспойтом, окатила водой и погнали нас голых за ворота на тракт.

По дороге ехали в машинах и на мотоциклах немцы, они показывали на нас пальцами, фотографировали и ухохатывались…

– Русишь золдатен, гуд зольдатен! – кричали они и показывали пальцами на нас.

Это был край унижения. В груди у меня рождалось чувство сродни бешенству: желание броситься на конвоиров и зубами перегрызать им глотки.

И только остатки здравого смысла удерживали от верной смерти, которая ждала тебя при первом движении в сторону.

Помню, я шел и скрипел от ярости зубами так, что они крошились в песок…

– Веселитесь, гады, – твердил я себе. – Еще не вечер. Мы еще поднимемся и пересчитаем ваши зубы.

К обеду нас пригнали на железнодорожную станцию, где уже стояли телячьи вагоны. И так, голых, они стали загонять нас в вагоны, набивая битком, так что в них можно было только стоять.

Я понял, они унижали нас, чтобы сломать человеческую гордость и превратить в рабов там, в культурной и цивилизованной Европе.

Мы ехали ухоженной Европой, которая не знала войны, какая пришла в Россию. Ехали, как оскопленный рабочий скот. В городах Германии поезд останавливался, перрон оцепляли и выгоняли нас на волю под аплодисменты, радостные крики и смех горожан.

Столько лет прошло, а ни раны, ни ужасы войны, ни горы трупов, ни смерть товарищей, которых на моих глазах разрывало на части, не бередят душу воспоминаниями так, как это унижение. У меня и сейчас сводит лопатки, когда вспоминаю эти немецкие перроны, аплодисменты и хохот обывателей…

Мы укладывались уже засветло. Прежде вышли на крыльцо. Мир был свеж и торжественен. Уставшие от любовного безумия заливы за Вихревским двором угомонились, наконец, и набухали исторгнутыми семенами жизни…

В этом умиротворении и торжестве жизненной правды душа уже не принимала даже мысли о войне и насилии.

– Потом договорим, – сказал Вихрев, – как приедешь. Тяжело ворошить прошлое. А главное ты знаешь: мы победили. Мы прошли своими сапогами по дорогам самодовольной Германии. Мы начистили им обличье и зубы пересчитали…

Вместе с солнцем из-за лесных кряжей выкатилось как будто само колесо времени, и покатилось, соря огненными брызгами, в небесную гору зенита.

Глава 5. Последний житель Почаевки

…Я поднялся в деревню, обошел снова подворье Вихревых, постучал кольцом в дверь, не ожидая ответа. Похоже, хозяева оставили дом уже недели две. И похоже, оставили надолго, сведя со двора всю живность.

Я уже собирался вернуться в большую деревню к тетушке Поле, как вдруг увидел, что крайний дом в Почаевке обитаем. Над трубой его играло теплое марево, указывая на то, что печь утром топили и недавно скрыли. Я стал вглядываться в заснеженные заулки домов и тут увидел, что в крайней обитаемой избе кто-то открывает дверь. На крыльцо выбрался человек, и тут я увидел огненную вспышку, вслед за ней облачко дыма и, спустя мгновение, из Почаевки прилетел выстрел.

– Бах! – грохнуло в Почаевке, и звук выстрела понесся в сторону темного бора, шарахнулся о стену его, вернулся, ударился в стену ельника за вихревским двором и полетел на другой берег большой реки, чтобы уже потерявшим задор и энергию выстрела упасть к подножию степановского угора.

Я взбодрился и с радостным ожиданием стал наблюдать за человеком, заявившим о себе столь громогласно. Видно было, что он, спустившись с крыльца, замешкался ненадолго и двинулся к застывшей реке по направлению к Степанову.

Человек шел на лыжах. Скоро я уже различал и ружье за его плечами, и рюкзак. Человек спустился в русло и скоро стал подниматься в степановский угор. Я уже собрался побежать ему навстречу, но какое-то несоответствие в образе этого человека с моими ожиданиями остановило меня. Я вгляделся попристальнее и понял, что это… Это была женщина…

Да, да… Женщина. Причем не старая, не развалина какая-то, какие, обычно обитают в таких вот доживающих свой век деревеньках, а молодая, с пружинистым шагом, стройной фигурой, которую не могли скрыть ни фуфайка с повязанным поверх ее полушалком, ни валенки, ни ватные штаны…

Кто же это мог быть? Я знал почти всех жителей и Степанова и Почаевки, особенно молодых, которые учились когда-то вместе со мной в деревенской школе. Но деревенская молодежь давно уже покинула родные избы, которые даже электрической