Деревенские истории - Анатолий Константинович Ехалов

немцев в бане. Ухала каменка, ахал веник, рыдали и взвывали немецкие охотники, когда очередная порция пара упругой знойной волной окатывала тела, и начинал трудиться веник. Первым из бани вывалился Лерхен, но далеко уйти он не смог, Алексей вылил на голову его ведро ледяной воды.

– Полный кирдык! Австрийский капрал против русского сержанта – ничто. Я побежден, я раздавлен. Но я счастлив.

– Это ваши трофеи, – сказал Алексей, извлекая дома из мешка огромных птиц. – Жалко их было в тайге оставлять.

– Полный кирдык! – опять сказал Лерхен. Больше, видимо, у него слов не осталось.

Глава 7. Снандулья

Я проснулся от стука дверей. Вместе с хозяйкой в избу ввалились клубы морозного пара, в которых едва угадывался человек. За окнами уже начинали сереть сумерки. Короток день на Николу зимнего.

– Поспал? – весело спросила Снандулья, разматывая полушалок и снимая фуфайку. – Слезывай скорее, станем обедать.

Я спустил ноги с теплой печи в настуду, ворвавшуюся с улицы вместе с охотницей.

– С полем? – спросил я Снандулью.

– Я уж ошкурала двух на дворе. С вечера печь истоплю и в горшок. День-то и сыты.

Снандулья уже скинула за перегородкой ватные штаны, переоделась за ситцевой занавеской в горошковое платье с белым воротничком, причесалась и радостно порхала по избе. Теперь я увидел, что она была удивительно привлекательна, русые волосы были забраны в косу и красиво уложены вокруг головы, глаза ее загадочно сияли голубыми родниками в сумраке избы, платье при движении льнуло к ее упругой фигуре, а в вырезе платья белела маленькая чувственная грудь.

Я в ту пору был еще не женат, какого-то серьезного опыта в отношениях с противоположным полом не имел, и тут почувствовал, что при виде этой женщины под сердцем у меня зарождается какая-то сладкая тревога. Как будто я опрометчиво вступил на тонкий, опасный лед и зашел уже далеко, чтобы возвратиться назад.

Я умылся под рукомойником и сел за стол в ожидании хозяйки. Она вынесла из кухни зажженную керосиновую лампу, потом горшок со щами и глиняные миски, хлебный каравай.

– Хлеб-то сам нарежь. Хлеб в доме мужчина должен резать. А то все сама, сама, – сказала она и заглянула мне в глаза, отчего у меня вновь заволновалось сердце.

– Третий год уж тут, – сказала она, как пожаловалась. – Сначала городской жизни попробовала. Ушла от деда, училище в городе закончила на крановщицу, на стройке поработала, да влюбилась, как дура.

– Почему, как дура? – спросил я с неожиданной ревностью в голосе.

– Ладно, расскажу. Послушай мою горькую повесть. Парень здоровенный такой был, красавец. Из вербованных. Замуж вышла, ребеночка родила. Мыкались по общагам, мужик-то к горькой сразу пристрастился, да так стал запивать, что свету белого я не взвидела. Хотела разводиться, да не успела.

Однажды расстелила ватное одеяло на полу, положила маленького, ему было-то три месяца с половиной, а сама на кухню побежала, каша варилась. И не слышу, что пришло горе мое… И вдруг грохот, ребеночек вскричал.

Я – в комнату, а уж поздно. Он пьяный вернулся до срока, на ногах не стоял, своими кирзачами прямо по одеялу пошел, да хотел, видимо, взять ребеночка… Да и завалился вместе с ним. Этакий кабан… Да со всего маху-то…

Пока скорая пришла, а маленький-то уже не дышит…

Она отвернулась и долго смотрела в темное окно. Наверное, не хотела показать своих слез…

– Так, а что было дальше? – спросил я осторожно, выждав паузу.

– Ребеночка схоронила, мужа посадили, а мне жизни в городе не стало. Вот и приехала к деду на мельницу. Год, наверное, мы с ним прожили. Он мне раны душевные заживил рассказами да сказками. Травы показал, как снадобья варить, заговоры творить…

Я старался не перебивать свою собеседницу.

– Дед Гриша долго на этом свете не задержался. Помер. А я в Почаевку перебралась, в теткину избу пустовавшую. Вот в эту. Так и живу здесь, с волками воюю…

– Так, а как без работы? Без денег? – удивился я.

– Ну, насмешил… В деревне да без работы, – повеселела она. – Все лето в трудах. Огород. Капуста, картошка, лук, свекла, морковь… Все требует ухода.

А потом ягоды на болотах пойдут. Морошка сезон открывает – все деньги.

Голубика, брусника, клюква. Я одной клюквы больше тонны сдаю, да грибов соленых с полтонны. Заготовители ко мне на катере подъезжают, деньги на руку, продуктов каких привезут: муки, сахара, масла… Керосина… Ты ешь, ешь, – все еще, не глядя на меня, сказала Снандулья. – Пойдем сегодня, как стемнеет, на мельницу…

Ложка моя застыла в воздухе.

– Вот баню затопим и пойдем…

– Я уже сегодня нагулялся ночью, – сказал я хрипло. – Чуть не съели…

– Не бойся, – отвечала ласково Снандулья. – Я тебя в обиду не дам…

– А зачем на мельницу? Там ведь никто не живет… Чего ж туда по ночам шататься? Жуть какая-то. Волки кругом шастают, – стал сопротивляться я.

– Самая пора, – возразила Снандулья. – Там, под мельницей, омут глубокий. А сейчас, в никольские морозы, налим начинает нереститься – не зря его зимним бабником зовут… Ночь у него – самая клевая пора. Мы с тобой за час – другой наловим столько, что на всю зиму хватит.

Она при этом заглянула в мои глаза, словно хотела найти в них ответ, хватит ли нам налимов этих до конца зимы, и снова сердце мое заволновалось.

– Не сомневайся. Пока баня топится – управимся…

– А волки?

Снандулья засмеялась, глаза ее озорно заблестели:

– Иди, затопляй баню, там у меня все излажено, только спичку чиркнуть…

Я покорно поднялся и поплелся на улицу. Похоже, Снандулья уже нашла способ управлять мной. Меня втягивало в какой-то бездонный, таинственный водоворот, желанный и пугающий одновременно.

…Пока я был в бане, Снандулья затопила печь в избе, приготовила чугун с картошкой и зайчатиной, поставила его к устью топки, в которой полыхали поленья.

– Вот тут наше жаркое и станет томиться, – сказала она. – Можно собираться. Лыжи есть и для тебя. Снасти у меня готовы, возьмем санки под рыбу…

– Смелая ты, – сказал я. – Я бы после вчерашнего и носу на улице не показал.

– Ты в карман бутылку керосину сунь, там у меня факелы из кудели навиты, если обнаглеют, будешь отгонять… А меня не тронут. Я же сказала, что заговорное слово знаю, – смех у нее прямо-таки журчал, как ручеек. – А нет, так ружье… на что.

Глава 8. Ночь на мельнице

…Это была волшебная ночь. Луна светила прожектором, ярко освещая ставшим в одночасье призрачным и загадочным мир. Перед нами поднималась стена