Деревенские истории - Анатолий Константинович Ехалов

И вот на тебе, молодуха в Почаевке!

Молодуха тем временем подъехала ко мне, поправила ружейный ремень на плече и оплеснула меня ироничным взглядом, даже не удивившись нисколько.

– Что, парень, заблудился, что ли?

– Здравствуйте! – отвечал я неуверенно, разглядывая лыжницу. Похоже, я ее не знал. – В гости вот шел к Вихревым, да чуть волкам в зубы не угодил… В бане ночь коротал.

– Повезло, – сказала лыжница. – А мог бы и не выжить тут. Вихревы вон уехали… У них волки сначала собаку задрали, а потом корову зарезали прямо в хлеву, пока они в город ездили. Крыша у них драночная была, старая. Бросили все и в город переселились до весны. Правда, тетя Маша хворает сильно. Не знаю, даже поправится ли…

– А что с ней? – с тревогой спросил я.

– Говорят, худая болезнь, от которой спасенья нет…

– Беда, – сказал я горько. – Замечательная женщина. Дядьке Леше настоящая подруга боевая. А вы-то как тут с волками? – спросил я, все более поражаясь незнакомке.

– Когда воюю, когда мирно живем, – отвечала она без всякой бравады. – Утром в окно выгляну – сидят. Меня караулят. А больше некого. Я одна на всю Почаевку. Ни собаки, ни кошки… Беру дробовик, шарахну прямо из дверей, прогоню эту свору, а к вечеру опять придут… Усядутся, в окошки мои заглядывают… Скучно им в лесу-то.

Этот рассказ так меня захватил, что я даже покраснел от накатившего восторга. Вот это был бы материал для газеты! Вот это был бы очерк!

– Пригласите меня в гости! – проговорил я, волнуясь. – Очень мне ваша история интересна.

Она оценивающе взглянула на меня, но ответила не сразу.

– Надо пару зайчишек подстрелить. – Она снова поглядела на меня так, что у меня жарко загорелись уши. – А то чем буду гостя-то кормить?

– Да я не голоден совсем, – соврал я.

– Ладно, – решительно сказала молодуха. – Беги пока в дом, там не закрыто, поверни кольцо и откроется. Самовар горячий. Пироги под холстиной… Я скоро буду.

– Скажите, как хоть вас именовать? Я вас почему-то не знаю.

– А я вот тебя знаю. Ты нашего учителя сынок. Хороший был человек. И с тобой мы встречались. Один раз целый день пасли вместе овец.

И тут меня словно пронзило молнией. Я вспыхнул.

– Вот как? А вы не внучка ли Костыгова тогда? – догадался я. – Мельника?

– Внучка, – засмеялась она. – Снандульей звать… А по-простому Надей… Ну, пока!

Молодуха покатилась через деревню в перелесок, а я через залив двинулся в Почаевку, вспоминая эту неожиданно явившуюся из детства девчонку, в которую я, как мне тогда показалось, влюбился с первого взгляда.

Я ее не видел больше ни разу, хотя слыхать о ней слыхал. Тем более имя у нее было непривычным для слуха. Деревенские старухи частенько вспоминали Гришу Мельника, который не уехал из-за подтопления, а остался жить на мельнице со своей внучкой Надюшкой, Снандульей, по-настоящему.

Родителей у внучки не было. Дочка Гришина принесла, как у нас говорят, дитё в подоле из города, где работала на фабрике. Принесла да недолго и пожила. Однажды по весне переходила по распадавшемуся льду большую реку, да и пропала. То ли утонула, то ли ушла искать лучшей доли. Неизвестно. Больше ее никто не видел. А вот внучку на какое-то время забирала родня отцова в город, а потом она будто бы возвращалась…

Гриша Мельник жил бобылем. Старуха-то у него давно убралась в мир иной. Как они жили, никто не ведал. Мельница была в лесу, прибылая вода скрыла все дороги и подъезды к ней. Только летом можно было на лодке доплыть да зимами по льду добрести.

Мельник был хром. Первый раз я увидел его в бору. Мне было тогда лет двенадцать. Я собирал чернику. Корзинка моя была уже почти полна, и я уже выглядывал среди сосен тропу, которая привела бы меня к речному броду, чтобы бежать домой. Но, видимо, увлекся, забрался далеко и потерял направление.

И тут я явственно услышал скрип, словно кто-то шел по бору в сапогах со скрипом… Я на всякий случай приготовился прыснуть в лес. Некому было ходить тут по нашему бору в форситовых сапогах со скрипом.

Но скрип продолжался, и я вспомнил некстати сказку-страшилку:

Все по селам спят, по деревням спят…

Только я не сплю…

Скрипи нога, нога липовая…

Страх закрался в мою душу, но тут, в прогале сосен, показалось настоящее чудо лесное. Леший! У него была клочковатая до пояса борода, густые нечесаные волосы до плеч, из которых сверкали настороженно голубые глаза.

Одна нога у него была настоящая, обутая в сапог, а другая – деревянная. И при каждом движении она издавала скрип.

Я остолбенел. Это диво лесное несло на плече длинную косу, железное полотно которой было замотано в грязную тряпицу.

Лесное диво тоже остановилось и молча разглядывало меня.

– Ты, ты кто? – заикаясь спросил я.

– Я не смерть твоя! – так же скрипуче захохотало это диво.

Я обмер, но совладал с собой и не бросился в бега.

– Ладно, не бойся! – сказало диво, оборвав смех. – Мельник я. Дядя Гриша. Батьке своему поклон от меня передай. Помню его. Добрый человек был. Редкий.

…Скоро я уже был в Почаевке. Дом моей хозяйки не был обшит, бревна от ветров и времени были в темной окалине, но всем своим видом внушали основательность и кондовую крепость.

Верно, прежний его хозяин и строитель придирчиво отбирал в беломошных борах тонкослойные смоляные сосны, которые способны простоять под ударами непогод не одно столетие…

Заулок у дома был густо прошит волчьими стежками. Эти серые разбойники, было видно по следам, и вправду чувствовали себя настолько вольно, что подходили к самым стенам избы и вставали на задние лапы, заглядывая в окна.

Я взбежал в крыльцо, повернул кольцо щеколды, нашарил в сенях двери, обитые войлоком, и оказался в теплой утробе избы, пропахшей щами, пирогами, каленой глиной русской печи и еще чем-то неуловимо домашним, делающим тебя уверенным в собственной безопасности.

Я скинул полушубок, валенки, уселся за стол и с аппетитом принялся за пирог и чай…

Но едва я насытился, как меня охватила непреодолимая дрема. Я с трудом взобрался на печь и там, на горячем ее ложе, уснул поверх фуфаек, подложив под голову валенок. Затухающее мое сознание зафиксировало еще два далеких выстрела, прозвучавших почти один по-за другим…

И еще я успел подумать, что вряд ли дядя Леша Вихрев,