Деревенские истории - Анатолий Константинович Ехалов

Я тоже стал терять к ним интерес, страхи мои улеглись, жизненные просторы снова распахнулись, и я лег перед топкой на пол бани, наслаждаясь разливающимся теплом.

…Я уже парился в этой бане с дядей Лешей Вихревым, когда года два назад приезжал к нему на рыбалку.

Был конец апреля. Над Степановым бесконечными клиньями тянулись на Север гуси и утки, в разливах Почаевки, прямо за двором Вихрева, буйствовали лягушачьи хоры. А поднятая прибылой водой полёва буквально кишела заходящей на нерест рыбой.

Вечером мы столкнули в залив деревянную весельную лодку, я сел на весла, а дядя Леша распустил за кормой ботальную сеть. Сетка была старой, рваной, и перекрыли мы ей всего-навсего метров двадцать. Дядя Леша взял в руки ботало и всего несколько раз бухнул им в заливе. В сумеречном свете видно было, как неистово заплясали поплавки нашей сетки. Мы вытащили кол и стали выбирать в лодку сеть. Она была полна рыбой настолько, что наша лодка едва не пошла ко дну.

Мы тогда, едва выпутав из сетки попавшую рыбу и отдав ее на попечение тетки Маши, устремились с дядей Лешей в баню, пышущую под угором паром и жаром.

У Вихрева на груди был темно-коричневый клин. И руки его тоже были калены морозами и ветрами. Дядя Леша никогда не носил рукавиц и не имел привычки застегивать ворот. Так что руки его, грудь были подставлены ветрам и стужам. Вот это была закалка.

Мы шагнули в жаркую истому бани.

Каменка исходила малиновым светом, настолько были раскалены камни. Дядя Леша загнал меня на полок первым, а сам стал бросать на камни воду. Каменка ахала, взрывалась с треском, нагнетая в бане нестерпимый жар. Я считал себя завзятым парильщиком и в своей городской бане мог пересидеть в парилке любого.

Я был уверен, что стерплю и этот жар. Но дядя Леша прижал меня к стене так, что я не мог шевелиться, и принялся охаживать меня и себя веником.

Это была катастрофа. Теряя всякое достоинство и уважение к себе, я взвыл, скатился на пол и пополз к двери, чтобы поймать глоток свежего воздуха.

Дядя Леша долго еще охаживал себя веником, кидал воду на каменку, снова истязался на полке, пока, наконец, не вывалился, красный как рак, в предбанник.

– В бане веник командир, всех побил и царю не спустил… – сказал он бодро, поправляя фитиль в керосиновом фонаре.

Вихреву было уже за пятьдесят, но вся стать в нем была молодецкой, широкие плечи, мускулистые руки, пресс, как будто он качался каждый день. А вот спина, ноги его были покрыты рваными, давно зарубцевавшимися ранами…

– Что это? – спросил я его несмело.

– Немцы оставили память, – отвечал он нехотя. – Собаками травили…

– Как так? – удивился я.

– Как-нибудь расскажу, не люблю я ворошить прошлое, – сказал он и замер на лавке, опустив плечи…

– Так нельзя, – возразил я. – Нельзя забывать прошлое, хотя бы затем, чтобы оно не вернулось, – сказал я дежурные в этих случаях фразы, но Вихрев воспринял их как откровение.

– Ладно, пойдем в дом, выпьем после бани пуншику и расскажу… Никому не рассказывал, а тебе расскажу.

Глава 4. Исповедь рыбака

…Дрова скоро прогорели. Какое-то время угли еще освещали призрачным мерцающим светом угол бани, но скоро и они подернулись пеплом.

Я потрогал камни. Они были холодны, но я знал, что спустя время они прогреются и отдадут в банное нутро свое тепло, что я смогу дождаться здесь утра. Можно было, не опасаясь угара, закрывать двери.

Я выглянул из предбанника на волю. Моих преследователей уже не было. Но вой их доносился уже со стороны Почаевки. Они могли вернуться в любой момент. Волки не привыкли оставлять добычу и будут преследовать и добирать ее до конца.

Но мне они были уже не страшны. Настанет утро, и будет ясно, что делать дальше. Я смел старым веником с полка сажу, забрался на него и растянулся, сунув под голову тощий рюкзак. Волнения и страхи отступили, напряжение ушло, голова моя закружилась, и я провалился в тягучий омутный сон. Время от времени я просыпался, и затуманенный взгляд мой находил в банном окошке волчьи морды. Они выглядывали меня в сумраке бани…

Но я снова проваливался в сон…

Я проснулся, когда было светло, а в банное окно проникали лучи низкого солнца. И тотчас в груди моей закипело радостью и восторгом, как будто не было ночных кошмаров, как будто бы моя жизнь не висела на волоске…

Я вылез из бани, все еще сохранившей остатки тепла, умылся снегом, потянулся счастливый, оглядывая мир, залитый солнцем… Я подумал, что волки, оставшись без ужина, отлеживались, должно быть, сейчас в своем логове где-нибудь в лесной глуши.

Можно было смело вернуться в свою большую деревню на теплую печь к тетке Сане. Но таинственное исчезновение жителей Степанова удерживало меня.

Еще прошлой весной дядя Леша наказывал мне:

– Приходи к нам или приезжай лодкой, в любое время мы тут… Поговорим.

В тот раз мы проговорили с ним всю ночь. Вернее, говорил Алексей Вихрев, а я слушал.

– Нас разбили в самом начале войны. Числа двадцать пятого. Линии фронта уже не было. По дорогам, по полям шла бесчисленно потерявшая строй и командиров отступающая пехота…

Мы везли в полуторке раненых. И тут начался налет. От самолетов небо было черно. Помню вой пикирующего бомбардировщика. Потом, как в замедленном кино, взлетает на воздух идущая впереди машина, летят доски, колеса и почему-то гробы… Красные гробы. Видимо, кого-то из командующего состава нужно было захоронить…

…Мы сидели за деревянным, выскобленным добела столом под керосиновой семилинейной лампой. На столе на доске лежал развернутый рыбник с судаком. Тихо попискивал остывающий самовар.

Сквозь окна доносился с заливов неумолчный торжествующий любовный гул нерестящихся лягушек, гнездящихся уток и куликов, токующих тетеревов и глухарей…

В протоках гулко бились в любовной страсти гигантские щуки, приплывшие сюда для продолжения рода из потаенных глубин водохранилища. Весь этот подлунный мир ликовал и заходился в любовной страсти.

– Я очнулся от удара, – рассказывал Вихрев. – Надо мной стояли два немца и, видимо, совещались, смогу ли я встать и идти или меня проще дострелить…

Желание жить пересилило мою слабость. Я стал подниматься, хотя голову мою сильно обносило. Наша машина лежала в кювете. Двое других немцев добивали штыками раненых. Контуженого шофера подняли за шиворот и пинком направили в мою сторону.