Пока горит свечи огонёк - Николай Александрович Толстиков

вручную. Автомеханики, наши соседи, ребята здоровые: им ворота задвинуть или отодвинуть — раз плюнуть. Да вот беда: на работу они приходят поздно, а нам службу начинать спозаранок.

И налегает героически отец настоятель плечом на торец железного полотнища. Скрежещет препятствие, не поддается, силенки требует…

Тут на помощь поспешает дед Геннадий. Это ему, наверное, кажется, что он быстро движется, на самом деле еле бредет. Божьему одуванчику годков более чем порядочно. В храме он с женою, тоже одуванчиком, одни из первых прихожан. И на службу, как правило, приходят первыми. Он был когда-то давно секретарем райкома компартии, она — инспектором детской комнаты милиции. Потеряли единственную дочь, внука, остались в глубокой старости одни. Ожили, когда рядом с домом храм открылся. Ходят старички в его гулкой пустоте, целуют иконы, шепчут слова молитв, затепливают в помин душ близких и родных на панихидном столике свечи. И полегче им: может, не так остро одиночество и оставленность в этом мире ощущаются. Приводит Господь людей к вере неисповедимыми путями…

— А ну, помогай, жена! — призывает глуховатый дед супругу и упирается руками в торец полотнища ворот рядом с настоятелем. — Нет такой преграды в борьбе с капитализмом, чтобы не преодолела партия!

Присоединяется еще бабушка, и ворота нехотя, со скрежетом, отворяются…

И так почти каждое утро. Пока предприниматель, видимо, ждет очередного знака.

«Мафиози»

Глеб — мужичок простецкий. Возьмет благословение у настоятеля храма и тут же того по плечу приятельски хлопнет:

— Как житуха, батя?!

Сухонький фигуркой, незавидного ростика, но с грубым, как у пропитухи, басом; шалые глаза — навыкат. Явно по нраву ему, что и церковная приставка «отец» к имени его приклеилась. Отец настоятель, отцы клирики, отец диакон, а он, стало быть, пусть и не гордо, отец сторож.

В сторожке своей, неся службишку, Глеб ночами скучал. Возле храма спокойно, тихо, никакой ворог через ограду не лезет. Подремать бы можно до рассвета, да вот беда: бессонница. Притащил тогда отец сторож маленький телевизор, выставил антенну, и давай ночами напропалую сериалы смотреть, переживать да ахать.

И досмотрелся так однажды…

В разгар вечерней службы, когда настоятель на полиелее кадил храм, глуховатая бабушка-смотрительница его остановила и громким шепотом возвестила новость, испуганно округляя глаза:

— Там отец сторож наш Глеб, выпимши, заперся в сторожке и требует, чтобы немедля принесли ему зарплату! И чтоб в чемоданчике!

— Прямо мафиози какой выискался! — проворчал настоятель. — Пусть проспится! Будут ему завтра и зарплата, и чемоданчик. В дорогу!

Настоятель с виду суровый, но душой добрый, отходчивый.

Поутру прибредет Глеб — повинная головушка, пробормочет, потупив покаянно взор:

— Ты это, прости меня, батя?! А?

Потащит он из сторожки злосчастный телевизор и демонстративно брякнет его в мусорный бак. Даже свою получку предложит на нужды храма отдать. И поклянется, что с зеленым змием проклятым ему больше не по пути.

Смягчится сердце настоятеля: все-таки какой-никакой, но брат во Христе.

Сила слова

Весна 1993 года. Стылая высь кафедрального собора — музея. В алтаре в ожидании архиерея служащая братия перетаптывается с ноги на ногу, от дыхания — пар клубами. На улице вовсю бушует весна, поздняя Пасха, а внутрь храма тепло не пропускают толстенные стены. Поморозня такая, что счастливчик тот, кто догадался зимнюю обувь надеть.

В поддерживаемой иподьяконами мантии, гулко ступая по истертым каменным плитам пола, идет к разверстым Царским Вратам владыка. Архиерею за восемьдесят лет; все: и духовенство, и прихожане — знают, что это его последняя служба, пришло ему время уходить на покой.

— Христос воскресе!

— Воистину воскресе!

Восторженно, ликуя, разносятся по храму пасхальные песнопения.

Владыка стоит перед престолом, прикрыв глаза, сокровенно шепча молитву.

— А владыченька-то наш за годы управления епархией ни разу порога этого собора не переступил, — шепчет мне старый протодиакон. — Ему там про старинные фрески, про все прочее рассказывали, а он ответил, как отрезал: в свой кафедральный собор я войду как правящий архиерей, а не как в музей турист! Точно слово дал! И дождался вот, свершилось. Сподобил Господь!

Службы пасхальные недолгие, и эта Великая вечерня скоро подошла к концу. Владыка провел рукой по седой бороде: что-то блеснуло в ней. То ли это изморось от дыхания растеклась каплями, то ли слеза ненароком скатилась.

Женская душа — загадка

Женский извиняющийся голосок из телефонной трубки:

— Нам надо бы освятить офис бухгалтерии! Но… только, чтоб начальница не заметила. Она у нас, знаете, такая страшная атеистка!

Ладно, сделаем, раз просят и вопиют. Наверное, так наш брат в богоборческие времена частенько по требам ходил: полы подрясника за пояс подоткнуты, под плащом не видно; в портфеле — кропило и банка с крещенской водой.

В офисе на втором этаже небольшого особнячка пять настороженных барышень средних лет сидят за столами.

Облачаюсь, беру кропило.

— А можно мы дверь на замок запрем? Вдруг кто из сослуживцев заглянет и заложит нас начальнице.

— Строга?

— Не то слово! Люта!

— А что свой офис надумали освятить, хоть и сами боитесь?

— Так чтобы мир промеж нами был! Да и начальница, может быть, смягчится…

Чин освящения благополучно завершен, напоследок окропленные святой водичкой дамы вытирают капли с личиков.

— Ох, начальница, легка на помине! — выглянув в окно, ахнула одна. — Сегодня, как назло, с обеда раньше времени прикатила.

Опять умоляющие взгляды.

— Не переживайте, не подведу!

«Маскируясь», выхожу на крыльцо настороженно и, норовя проскочить незамеченным, краем глаза ухватываю женщину, выбравшуюся из иномарки.

Так это ж одна из наших прихожанок! Правда, бывает она на службах в храме не часто. Обычно придет среди дня, затеплит перед иконой свечу и стоит смиренной овечкой, молитвенно сложив руки.

Непостижима женская душа.

Во славу Божию!

В алтаре храма в определенные моменты службы священнослужителям разрешается уставом сидеть. Наш игумен, видимо, для пущего смирения этим послаблением пренебрегает: стоит и стоит себе, молится…

Но однажды присел-таки, то ли неважно себя почувствовал, то ли просто устал.

— В кои-то веки! Не иначе, жалованье всем прибавят! — воскликнул кто-то из малоимущих пономарей.

И точно, как по заказу, на другой день — желанная добавка!

Теперь игумена на каждой службе с участливым видом просили пономари присесть, даже мягким стуликом обзавелись и его игумену старательно подставляли…

Тщетны попытки! Не так прост игумен, опять стоит перед престолом Божиим несокрушимо. И еще наставляет жаждущих дополнительного «сребра»:

— Потрудитесь-ка просто, во славу Божию!

Святой

В разгар