Пока горит свечи огонёк - Николай Александрович Толстиков

Старого протоиерея спрашивали, бывало, потом про сына.

— Компьютерную фирму открыл, соревнования в Москве выиграл, — чуть заметно смущаясь и будто бы оправдываясь, говорил протоиерей. — Но… вернется ведь еще, даст Бог!

Фанатка

У казначея осторожно интересуются насчет премиальных накануне праздника Пасхи.

— Вот посмотрите сами, сколько у нас при храме работников! — с укоризною трясет дородная старушенция листом ведомости на зарплату со списком фамилий перед удрученно повесившими носы просителями. — И всем подай! А прихожане много ли приносят…

Через полчаса за обедом в трапезной казначей заводит разговор о юбилейном концерте Аллы Пугачевой:

— Это же моя любимая певица! Жаль, что концерт по телику полностью посмотреть не удалось, в двенадцать ночи надо было молитвы вычитывать. А как там Филя выступал…

Суровая старушенция умильно закатывает глазки…

Вот когда надо было о премии выспрашивать!

Ни пуха ни пера

Молодой батюшка собирается на сессию в семинарию.

Литургия отслужена, проповедь кратка.

— Простите, дорогие прихожане, спешу на поезд, буду на сессии экзамены сдавать.

— Ни пуха, ни пера вам! — звонко, на весь храм, восклицает какой-то малолетний шкет.

Батюшка смущен: ну, в самом деле, не посылать же пожелавшего ему успехов пацана туда, куда православному ни в коем случае не надо…

Но отдадим должное: два десятка экзаменов и зачетов сдал священник почти на одни пятерки.

Материнская молитва

Дядю Ваню, старшего брата моего отца, в родне прозвали Везунчиком. Не иначе, в рубашке родился.

Когда грянула война, мобилизованные мужики и парни погрузились на баржу, и дряхленький катер-буксиришко с натугой потащил ее по воде вдаль от родного берега. Среди прощального шума и гама, плача, пиликанья гармошки ветер сорвал с Ванькиной головы кепку и швырнул ее за борт.

— Вернется мужик! Попомните мое слово! — воскликнул кто-то из стариков на берегу.

В запасном полку Ваньке с земляками выдали черные морские бушлаты, тельняшки, определили в морскую пехоту, но ни моря, ни кораблей новобранцы так и не увидели. Их, оказавшихся на передке, сразу бросили в контратаку: сильно фашист пер. Немало пятен-бушлатов осталось скорбно чернеть на свежевыпавшем снегу, Ваньку раненого выволок из-под огня санитар. И когда остатки роты выходили из окружения, солдатика земляки не бросили, дотащили до своих.

На фронт после госпиталя Ванюха больше не попал, отрядили его в специальную команду отлавливать в северных лесах диверсантов. С лесом он с малолетства был на «ты»: охотник, куда хочешь, белку в глаз бил.

Вот только диверсанты ему пока не попадались, добывал Ванюха во время своего патрулирования для местного воинского начальства лосей и прочую живность.

В лесной избушке он обрел комячку-вдову, теперь, петляя по лесу, неизменно приворачивал к ее зимовью.

Тут-то и накрыли влюбленных настоящие диверсанты. Вломились в незапертую избушку; Ванька и до винтовки дотянуться не успел. Но… они — пленные красноармейцы — надумали сдаваться, и Ванюхе только оставалось их, трех здоровенных мужиков, до комендатуры отконвоировать. Даже потом к медали представлен был.

* * *

Кончилась война. Ванюха вернулся домой и засел за рычаги трактора. Зимой трелевал лесины, весной пахал колхозные поля, распахивал и «усадьбы» односельчанам.

Однажды из-под плуга вывернулся в борозду горшок. Ванька бы его и не заметил, но в это время заглох трактор. Пришлось вылезать из кабины и чинить. Ванюха в сердцах отопнул треснувшую посудину и обомлел…

Среди черепков обозначилась приличная пачка денег. Не старья, а советских, настоящих. Банкноты подмокли, и обалделый Ванька старательно налепил их на трактор подсушиться.

Железный конь заглох почти что посреди села, не где-то на дальней пашне. О находке первыми пронюхали ребятишки. Ванюха щедро отлеплял банкноты им на гостинцы. Один за одним подтянулись мужики. Гульба пошла на полную катушку, гонцы мчались в магазин — только пятки сверкали…

Очнулся Ванька на другой день под трактором. Рядом стоят соседка — сварливая баба и участковый милиционер, а на тракторной кабине — ни бумажки.

Выяснилось, что эта тетка продала родительский дом, а вырученные деньги пока спрятала от пьяницы-мужа в горшок и закопала.

Свидетели нашлись. Был суд. Присудили Ваньке выплачивать всю сумму.

Сидел он, чесал удрученно репу: как и рассчитываться? Хоть бы рублишко себе оставил, простофиля!

А тут еще мать корит:

— Лучше бы ты эти деньги в церкву отнес! Соседка-то, хоть и криклива, но не стала бы с тебя обратно их требовать. Порушенную церкву еще с войны восстанавливаем, любая копейка к делу… Я за тебя всю войну молилась, просила у Господа, чтоб живой ты вернулся!

И вдобавок муженек-выпивоха той тетки при каждой встрече подъелдыкивает: знаю, мол, теперь, сколько денег у супружницы было, мимо меня они не пробегут. Выдавай мне вперед, Ванюха, авансом!

Довольный, гогочет.

И… вдруг хлопнула денежная реформа. Ванюхин должок в одночасье истлел, как фитиль в керосиновой лампе.

— Ну не везунчик ли?! — всплескивали изумленно руками односельчане.

А Ванюха, потрясенный, вспомнив слова матери, побежал в храм, где ни разу до того не был, и поставил перед иконами самую большую свечу.

Сила молитвы

— Батюшка, а может, я тогда Христа на порог моего дома не пустила?

Немолодая женщина на исповеди устало и виновато поднимает на священника глаза.

— Заглядывал иногда в наш с мужем дом один забулдыга. Одет неряшливо, бедно. Потопчется возле порога боязливо, потом попросит трешник или пятерку в долг. Ну, думаю, на одно вино! Скрепя сердце выдам. Все-таки друг детства моего мужа, в соседних домах в одной деревне росли. Потом жизнь-то их развела. Муж мой работяга и трудяга, каких поискать, а этот, видно, неудачник. Хотя муж утверждает, что он художник, и талантливый. Только вот неоцененный, потому так и бедствует. Должки он не сразу, но отдавал, а однажды затянул с отдачей, да еще и опять занимать пришел. Вот я и рассердилась, прогнала его с бранью. Муж гневаться не стал, спросил только: может, ты б и Христа прогнала? Да и мне уже не по себе сделалось: заповедь нарушила — просящему дай! Художник-бедолага больше не бывал, как отрезало. Я уж молиться за него начала: спаси и сохрани его Господь!..

* * *

Спустя какое-то время опять пришла в наш храм эта женщина. Только была не расстроенной, как в прошлый раз, а радостной, на лице светилась счастливая улыбка.

— Мы с мужем обвенчаться решили! И, знаете, кого в свидетели пригласили? Да-да, того самого художника, друга детства мужа… У