Острова и море - Эрнест Миллер Хемингуэй

Томас Хадсон разглядывал котенка — эффектную черно-белую расцветку, белые грудку и передние лапки и черную полумаску на мордочке, смотрел, как он с рычанием ест креветку, а потом спросил у хозяина, чей это котенок.

— Хотите, будет ваш.

— У меня дома и так две персидские кошки.

— Что такое две кошки? Берите еще и этого. Немного кохимарской крови им не помешает.

— Папа, давай возьмем его, — попросил один из сыновей, о которых он теперь не позволял себе думать. Мальчик поднялся по ступенькам с террасы, откуда он следил за возвращением рыбачьих лодок, смотрел, как рыбаки опускают мачты, выгружают снасти и сваливают на берег рыбу. — Возьмем его, папа, пожалуйста. Он такой красивый.

— Ты думаешь, ему будет хорошо вдали от моря?

— Конечно, папа. Скоро ему будет здесь плохо. Разве ты не видел, как несчастны бродячие коты? А ведь они тоже были когда-то котятами.

— Возьмите его, — сказал хозяин. — Ему будет хорошо на ферме.

— Послушайте, Томас, — сказал один из рыбаков, до которого долетели слова беседы. — Если вам нужен кот, я могу достать вам ангорского, настоящего ангорского кота из Гуанабакоа. Без дураков.

— Он точно мужского пола?

— Не меньше, чем ты, — ответил рыбак. Его друзья за столом засмеялись.

Почти все испанские шутки были на эту тему.

— Только у него там шерсть, — продолжил рыбак в надежде еще раз повеселить друзей, и это ему удалось.

— Папа, ну, пожалуйста, давай возьмем котика. Он мальчик, — просил сын.

— Ты в этом уверен?

— Абсолютно уверен.

— Ты и про персов так говорил.

— Персы — совсем другое. Там я ошибся и признаю это. Но сейчас я точно знаю. Правда знаю.

— Послушай, Томас. Хочешь тигрового ангорского кота из Гуанабакоа? — спросил рыбак.

— А что это за кот такой? Колдун, что ли?

— Никакого отношения он к колдовству не имеет. Этот кот больший христианин, чем ты.

— Es muy possible[29], — поддержал его другой рыбак, и все опять рассмеялись.

— А сколько же стоит этот удивительный кот? — спросил Томас Хадсон.

— Нисколько. Это подарок. Настоящий тигровый ангорский кот. Рождественский подарок.

— Иди в бар, выпьем, и ты о нем расскажешь.

Рыбак поднялся в бар. На нем были очки в роговой оправе и чистая, голубая, застиранная рубашка, показывающая всем видом, что еще одной стирки она не выдержит. На спине между лопатками ткань была настолько истончена, что уже начинала расползаться. Даже на Рождество он был босой, в линялых штанах цвета хаки. Лицо и руки у него загорели до черноты. Он положил руки в шрамах на стойку бара и сказал хозяину:

— Виски с имбирным элем.

— От имбирного эля меня подташнивает, — сказал Томас Хадсон. — Мне с минералкой.

— А мне нравится, особенно «Канада драй». Не люблю вкус виски. Так вот, Томас. Кот этот серьезный.

— Папа, — вмешался сын, — пока вы с этим джентльменом не начали пить, скажи, мы возьмем этого котика?

Мальчик привязал скорлупу от креветки к веревочке и играл с котенком, который вставал на задние лапы, как геральдический лев, пытаясь схватить соблазнительную приманку, которой помахивали перед ним.

— Ты так хочешь этого котенка?

— Ты же знаешь, что хочу.

— Тогда он твой.

— Большое спасибо, папа. Я отнесу его к машине и там приласкаю.

Томас Хадсон смотрел, как сын с котенком в руках переходит дорогу и садится на переднее сиденье. Верх автомобиля был откинут, и он видел из бара освещенного ярким солнечным светом мальчика с приглаженными ветром каштановыми волосами. Котенка он не видел: сын посадил его на сиденье и гладил, а сам пригнулся, укрываясь от ветра.

Теперь этого мальчика уже не было в живых, а кот пережил его и состарился. У них с Бойзом так сложилось, думал он, что ни один не хотел бы пережить другого. Интересно, много ли людей и животных так любят друг друга, продолжал он думать. Наверное, это смешно. Но мне смешным не кажется.

Да, думал он, это смешным не кажется, как и то, что кот пережил взявшего его мальчика. Конечно, многое бывает смешным, как, например, поведение Бойза, когда он во время игры сперва рычит, а потом, испустив трагический крик, замирает, прижавшись своим длинным телом к мужчине. По словам слуг, когда Томас Хадсон уезжал, он мог несколько дней не есть, и только потом голод брал свое. Хотя бывали дни, когда он пытался добывать себе пропитание охотой и не приходил домой вместе с остальными котами, но в конце концов возвращался и первым выскакивал из комнаты через головы сгрудившихся котов, когда дверь открывал слуга с подносом мясного фарша, и тут же влетал обратно, опять перепрыгивая через других котов, обступивших слугу, принесшего пищу. Ел он очень быстро, а когда наедался, старался как можно быстрее выбраться из кошачьей комнаты. Общество котов его не интересовало.

Томас Хадсон давно уже предположил, что Бойз считает себя человеческим существом. Кот не выпивал с человеком, как мог бы медведь, но ел ту же пищу, что и хозяин, — даже те вещи, к чему не прикоснется ни одна кошка. Томас Хадсон помнил одно лето, когда они вместе завтракали и он предложил Бойзу ломтик свежего, охлажденного манго. Бойз съел его с наслаждением и с тех пор лакомился фруктом каждое утро, пока Томас Хадсон в сезон манго оставался на берегу. Мужчине приходилось кормить его с руки, потому что ломтики были скользкими и взять их с тарелки кот не мог, и Томас Хадсон даже подумывал смастерить что-то вроде решетки, как для поджаривания тостов, чтобы кот мог сам брать ломтики и есть не торопясь.

Другой раз, осенью, когда на больших темно-зеленых деревьях созрели аллигаторовые груши (местные называли их aguacates), чуть более темные и блестящие, чем сама зелень, Томас Хадсон весь сентябрь провел на берегу, ремонтируя катер перед поездкой на Гаити. Тогда он предложил Бойзу ложечку мякоти без семян из середины груши, заправленную оливковым маслом и уксусом, и кот не задумываясь съел ее и с тех пор за каждой едой съедал по половинке такой груши.

— Почему бы тебе самому не лазить за ними на деревья? — спросил кота Томас Хадсон, когда они вдвоем прогуливались по холмам, но кот, естественно, ничего не ответил.

Но однажды он все-таки увидел Боя на аллигаторовой груше, когда вышел в сумерки погулять и проследить за полетом черных дроздов в сторону Гаваны, куда они слетались каждый вечер из всех окрестностей — южных и восточных, совершая эти длительные перелеты, чтобы с шумом расположиться