Острова и море - Эрнест Миллер Хемингуэй

на ночлег в испанских лаврах Прадо. Томасу Хадсону нравилось смотреть, как дрозды проносятся над холмами, как выбираются из своих тайных мест первые летучие мыши, и вылетают миниатюрные совки, пускаясь в ночной полет после того, как солнце село в море за Гаваной, и на холмах зажигались огоньки. Бойз, который всегда его сопровождал, в этот вечер отсутствовал, и он взял с собой Прощелыгу, одного из сыновей Бойза, мощного, мордастого, с толстой шеей и огромными усами, черного, драчливого кота. Прощелыга никогда не охотился. Он был боец и производитель, и это занимало почти все его время. Но по природе своей он был весельчаком и любил гулять, особенно если Томас Хадсон иногда останавливался и поддавал его ногой, отчего кот валился на бок, а Томас Хадсон той же ногой поглаживал ему живот. Можно было не бояться, что поглаживание будет грубоватым: Прощелыге было безразлично, гладят его голой ногой или в ботинке.

Томас Хадсон нагнулся, чтобы потрепать кота по шерстке — тот любил, чтоб его трепали как большую собаку, а когда выпрямился, то увидел Бойза, высоко забравшегося на аллигаторовую грушу. Прощелыга задрал голову и тоже его увидел.

— Что ты там делаешь, проказник? — крикнул Томас Хадсон. — Ты что, стал есть их прямо с дерева?

Бойз посмотрел вниз и увидел Прощелыгу.

— Спускайся, и пойдем гулять, — позвал его Томас Хадсон. — Я дам тебе грушу на ужин.

Бойз выразительно посмотрел на Прощелыгу и ничего не сказал.

— Ты очень хорошо смотришься в темно-зеленой листве. Оставайся, если хочешь.

Бойз демонстративно отвернулся, а Томас Хадсон и большой черный кот пошли дальше между деревьями.

— Как думаешь, Прощелыга, не спятил ли он? — спросил мужчина. Затем, желая сделать приятное коту, добавил: — Помнишь тот вечер, когда мы не могли найти лекарство?

Слово «лекарство» было для Прощелыги магическим, и, как только он его слышал, сразу валился на бок, чтобы его гладили.

— Помнишь лекарство? — спросил его мужчина, и большой кот стал извиваться в приступе безумного восторга.

«Лекарство» стало для него магическим словом той ночью, когда Томас Хадсон напился, напился по-черному, и Бойз отказался с ним спать. Принцесса тоже не спала с ним, когда он был пьян, да и Уилли тоже. Единственный, кто спал с ним в такое время, был Одиночка — так тогда звали Прощелыгу, и еще брат Одиночки, впоследствии оказавшийся, как выяснилось, сестрой, ужасно несчастливая кошка, у которой было много горестей и редкие минуты блаженства. Прощелыге хозяин больше нравился в пьяном состоянии — может быть, потому, что только тогда коту удавалось забраться в его постель. Но в тот вечер Томас Хадсон, который до этого уже четыре дня провел на берегу, напился до чертиков. Пить он начал в полдень во «Флоридите» — сначала с кубинскими политиками, забежавшими на ходу пропустить по маленькой; потом с владельцами сахарных и рисовых плантаций; с кубинскими правительственными чиновниками, выпивающими в обеденный перерыв; со вторым и третьим секретарями посольства, пригласившими какого-то гостя во «Флоридиту»; с вездесущими агентами ФБР, очень любезными и так старательно работавшими под рядовых молодых американцев, что с первого взгляда угадывалось, кто они на самом деле, словно на рукавах их полотняных белых или полосатых костюмов были ведомственные нашивки. Томас Хадсон пил двойные замороженные дайкири — Константе их готовил огромными — алкоголь в них не чувствовался, но, когда он их пил, ему казалось, что он мчится на лыжах по горному склону, вздымая облако снежной пыли, а после шестого и восьмого стакана — что он так же мчится вниз, но уже без каната. Заходили знакомые моряки, он пил и с ними, а потом с кем-то, кого называли крутыми ребятами из береговой охраны. Все это становилось похоже на работу, о которой он как раз хотел забыть, поэтому Томас Хадсон направился в дальний угол бара, где расположились старые, почтенные шлюхи, великолепные старые шлюхи, с которыми все постоянные клиенты «Флоридиты» хоть разок да переспали за последние двадцать лет. Он сел с ними, съел фирменный сандвич и выпил еще несколько ледяных дайкири.

Когда этим вечером он вернулся на ферму, то был уже смертельно пьян, и никто из котов не пожелал с ним спать, кроме Прощелыги, который не чувствовал отвращения к запаху рома, ничего не имел против хорошей пьянки и любил запах роскошных шлюх, напоминавший запах фруктового рождественского пирога. Спать вдвоем было трудно; каждый раз, когда мужчина просыпался, Прощелыга недовольно бурчал, и при одном пробуждении Томас Хадсон, вспомнив, сколько он выпил, решительно сказал коту: «Надо принять лекарство».

Прощелыге понравилось звучание этого слова, он почувствовал в нем отзвук роскошной жизни, в которой сейчас принимал участие, и замурлыкал громче обычного.

— Не знаешь, где лекарство, Прощелыга? — спросил Томас Хадсон, тщетно пытавшийся включить лампу у кровати. Возможно, шторм, удерживавший его на берегу, повредил провода, или произошло короткое замыкание, с которым еще не справились, во всяком случае, электричества не было. Он поискал на ощупь двойную капсулу секонала — последнюю, которая у него оставалась, чтобы снова заснуть и проснуться утром без похмелья. В темноте он смахнул ее со стола и не мог найти. Пошарив по полу, он так ее и не нашел. Спичек поблизости не было — ведь он не курил, а электрическим фонариком в его отсутствие пользовались слуги, и заряд израсходовался.

— Прощелыга, — позвал кота Томас Хадсон. — Надо найти лекарство.

Он выбрался из постели, кот тоже спрыгнул на пол, и они вдвоем искали лекарство. Не понимая, что надо искать, но стараясь изо всех сил, Прощелыга полез под кровать, и Томас Хадсон сказал ему:

— Лекарство, Прощелыга. Найди лекарство.

Издавая хныкающие звуки, Прощелыга обследовал пространство под кроватью. Наконец он с урчанием оттуда вылез, и Томас Хадсон нащупал рукой капсулу. Она была пыльная и в паутине. Прощелыга нашел лекарство.

— Нашел-таки, — сказал Томас Хадсон коту. — Ты чудо, а не кот. — Смыв с капсулы грязь водой из графина, стоявшего у кровати, он проглотил ее, запив глотком воды, а после этого лежал, чувствуя, как она начинает действовать, и хвалил Прощелыгу, а большой кот довольно мурлыкал, и с тех пор слово «лекарство» стало для него магическим.

В море он вспоминал не только Бойза, но и Прощелыгу. Но в последнем не было ничего трагического. Хотя и в его жизни были плохие времена, но все у него было цело, и даже когда ему здорово доставалось в жутких схватках, он не выглядел жалким. Даже в тот раз, когда у него не хватило сил подняться в дом и