Острова и море - Эрнест Миллер Хемингуэй

— Я хочу быть с тобой и не хочу, чтобы он страдал. Но я должна через это переступить. Это больше не в моей воле.

— Тогда пусть это произойдет. Сейчас.

— Но сейчас опасно.

— Неужели ты думаешь, что есть еще такой человек на корабле, который, видя нас, прислушиваясь к нашим разговорам и зная нас, поверит, что мы не любовники? И разве то, чем мы с тобой все время занимаемся, так уж от этого отличается?

— Конечно, отличается. Еще как отличается. От того, что мы делаем, не бывает детей.

— Ты чудо, — сказал он. — И я не шучу.

— Но если бы у нас получился ребенок, я была бы только рада. Муж ужасно хочет детей, но у нас не получается. Я могла бы сразу после тебя переспать с ним, и он никогда не узнал бы, что это наш с тобой ребенок.

— Может, не стоит спать с ним сразу после.

— Да, наверное, не стоит. Тогда в следующую ночь.

— Когда ты спала с ним последний раз?

— Я сплю с ним каждую ночь. Иначе я не могу, Хадсон. Ты меня так возбуждаешь, что это становится необходимым. Думаю, поэтому он и играет в бридж допоздна. Ему хочется, чтобы я заснула до его прихода. Наверное, он стал уставать после того, как мы влюбились друг в друга.

— Ты что, первый раз влюбилась за время вашего брака?

— Нет, прости. Не первый. Я несколько раз была влюблена. Но никогда ему не изменяла — даже в мыслях такого не было. Он такой милый и добрый, замечательный муж, он мне очень нравится, а меня он любит и всегда заботится обо мне.

— Полагаю, нам стоит пойти в «Риц» и выпить шампанского, — сказал Томас Хадсон. На него нахлынули противоречивые чувства.

В ресторане было пусто, и официант принес им вино на столик у стены. Теперь здесь постоянно держали в холодильнике сухое «перрье-жуэ» 1915 года, и официант только спросил: «Как обычно, мистер Хадсон?»

Они подняли бокалы, и принцесса сказала:

— Мне нравится это вино. А тебе?

— Очень нравится.

— О чем ты сейчас думаешь?

— О тебе.

— Это понятно. Я тоже все время только о тебе и думаю. А что именно ты думаешь?

— Что нам надо немедленно спуститься в мою каюту. Мы слишком много болтаем, обманываем себя и ничего не делаем. Сколько сейчас времени?

— На моих десять минут двенадцатого.

— А сколько на ваших? — спросил он у официанта.

Тот посмотрел на часы в баре.

— Четверть двенадцатого, сэр.

Когда официант отошел на достаточное расстояние, Томас Хадсон спросил:

— До какого часа он будет играть в бридж?

— Он сказал, что придет очень поздно и чтоб я его не ждала.

— Давай допьем вино и пойдем в каюту. У меня там тоже есть немного.

— Но, Хадсон, это опасно.

— Опасно будет всегда, — сказал Томас Хадсон. — Но продолжать в прежнем духе еще опаснее.

В этот вечер она три раза ему отдалась, а когда он провожал ее до каюты, она сопротивлялась и говорила, что хоть этого делать не надо, а он возражал, говоря, что это только естественно, ведь принц еще играет в бридж. После Томас Хадсон вернулся в «Риц», где все еще работал бар, заказал еще бутылку того же вина и стал читать газеты, которые принесли на борт в Хайфе. Он вдруг осознал, что впервые за долгое время у него нашлось время почитать газеты, он почувствовал себя отдохнувшим и читал газеты с большим удовольствием. Когда игра в бридж закончилась, принц, проходя мимо, заглянул в бар, и Томас Хадсон предложил ему выпить перед сном бокал вина и в этот вечер чувствовал к нему особое расположение и почти родственное участие.

Томас Хадсон сошел в Марселе вместе с бароном. Большинство пассажиров решили ехать до конечной цели круиза в Саутгемптоне. В Марселе они с бароном обедали в открытом ресторанчике в Старом Порту, где ели moules marinieres[30] и выпили графин vin rose[31]. Томас Хадсон был очень голоден, и он вспомнил, что с тех пор, как корабль покинул Хайфу, он был почти все время голодный.

Сейчас он тоже чертовски голоден, подумал Томас Хадсон. Куда запропастились эти слуги? Хоть бы один объявился. Снаружи ветер становился все холоднее. Это напомнило ему тот холодный день в Марселе, когда они с бароном, подняв воротники пальто, сидели в открытом ресторанчике на улице, круто сбегавшей вниз к порту, ели moules, разламывая тонкие черные раковины, которые извлекали из горячего, наперченного и заправленного молоком и растопленным маслом бульона, и запивали еду вином из Тавеля — на вкус таким, каким Прованс был на вид, — и смотрели, как ветер играет с юбками рыбачек, туристок и плохо одетых портовых шлюх, подгоняемых мистралем и взбиравшихся по крутой, мощенной булыжником улице.

— А вы шалун, — сказал барон. — Большой шалун.

— Хотите еще moules?

— Нет. Я бы взял чего-нибудь посолиднее.

— Может, тогда bouillabaisse?[32]

— То есть два супа?

— Я голоден как волк. К тому же мы теперь не скоро сюда попадем.

— Еще бы вам не быть голодным. Ладно. Возьмем bouillabaisse и к нему Chateaubriand, исключительно тонкое вино. Придется подкормить вас, шалун вы этакий.

— Что вы будете делать?

— Любопытно, что вы будете делать? Вы ее любите?

— Нет.

— Это обнадеживает. Для вас лучше сейчас все закончить. Гораздо лучше.

— Я обещал поехать с ними на рыбную ловлю.

— Ну, на охоту — еще куда ни шло, — сказал барон. — А рыбалка — дело холодное и неприятное, а ей нечего делать из своего мужа дурака.

— Но он, должно быть, все знает.

— Нет. Он знает только, что она в вас влюблена. И ничего больше. Вы джентльмен и, следовательно, поступаете правильно. Но ей нечего делать из мужа дурака. Вы ведь на ней не женитесь?

— Нет.

— К тому же она все равно не могла бы выйти за вас замуж. Так что нет никаких оснований делать его несчастным, если вы ее не любите.

— Не люблю. Теперь я точно знаю.

— Тогда, думаю, вам надо выйти из игры.

— Я в этом уверен.

— Рад, что вы согласны. А теперь скажите откровенно, как она?

— Очень мила.

— Глупости. Я знал ее мать. Вот если бы вы знали мать!

— Жаль, что этого не случилось.

— Да уж, стоит пожалеть. Не понимаю, как вас угораздило связаться с такими скучными, добропорядочными людьми. Может, она нужна вам как натурщица или что-то в