Острова и море - Эрнест Миллер Хемингуэй

— А может, он был просто пьяницей, от этого и умер?

— Нет, сеньор. Этот мужчина умер внезапно, рома он выпил чуть-чуть, а до этого съел много бананов. Из собственного сада. Он жил на холме за деревней и работал на седьмом автобусном маршруте.

— Да покоится он с миром, — сказал Томас Хадсон. — Принеси-ка мне бананов.

Марио принес из сада небольшие, желтые, спелые бананы. Без кожицы они были едва ли больше человеческого пальца, и очень вкусные. Томас Хадсон съел целых пять штук.

— Теперь смотри, что со мной будет, — сказал он. — И принеси сюда Принцессу — пусть съест второе яйцо.

— В честь вашего возвращения я дал ей яйцо. Дал также Бойзу и Уилли.

— А Прощелыге?

— Садовник сказал, что ему нельзя много есть, пока не заживут раны. Ему здорово досталось.

— А что это была за драка?

— Очень свирепая драка. Коты пробежали почти милю и все дрались. Мы потеряли их из виду в терновнике за садом. Дрались молча — теперь у них всегда так. Я даже не знаю, кто победил. Прощелыга вернулся первым, и мы стали лечить его раны. Он пошел во внутренний дворик и лег рядом с баком с водой. Вспрыгнуть он не мог. Толстяк пришел через час, и мы его тоже лечили.

— Помнишь, как эти братья любили друг друга в детстве?

— Еще бы не помнить! А теперь я боюсь, как бы Толстяк не задрал Прощелыгу. Он почти на фунт тяжелее.

— Но Прощелыга — мастер драться.

— Это так, сеньор. Но только представьте, что такое — лишний фунт веса.

— Лишний вес важен в драке бойцовых петухов, а не котов. Ты смотришь на их драку с точки зрения петушиных боев. Для людей вес тоже не так много значит, если только одному из бойцов не приходится его быстро сгонять, и он от этого слабеет. Джек Демпси весил всего 185 фунтов, когда стал чемпионом мира. А Уиллард весил 230. Прощелыга и Толстяк — оба крупные коты.

— В такой драке, как у них, фунт — большое преимущество, — сказал Марио. — Если бы на них делали ставки, то не проморгали бы этот фунт, унцию и то приняли бы во внимание.

— Принеси мне еще бананов.

— Но, сеньор…

— Ты что, правда веришь в эту ерунду?

— Это не ерунда, сеньор.

— Тогда принеси еще виски с минералкой.

— Если вы мне приказываете…

— Я тебя прошу.

— Если просите — это уже приказ.

— Тогда принеси.

Слуга принес виски со льдом и холодной газированной минеральной водой. Томас Хадсон взял стакан и сказал: «Ну, смотри, что сейчас будет». Но от встревоженного выражения на темном лице слуги ему стало стыдно, и отпала всякая охота его дразнить.

— Поверь, мне от этого плохо не будет.

— Сеньор знает, что делает. Но мой долг — предупредить.

— Хорошо. Ты предупредил. Педро уже пришел?

— Нет, сеньор.

— Когда придет, скажи, чтобы приготовил «кадиллак» — мы сразу же поедем в город.

Теперь ты примешь ванну, сказал себе Томас Хадсон. Потом оденешься, как полагается для Гаваны. И поедешь в город к полковнику. Что, черт возьми, с тобой происходит? Много чего, подумал он. Неприятностей хватает. Целое море неприятностей. Целый космос неприятностей.

Он сидел в плетеном кресле, поставив ноги на подножку, выдвигавшуюся из-под сиденья, и смотрел на картины на стенах спальни. У изголовья дешевой кровати с плохим матрасом, купленной из экономии, так как спал он здесь только в случае ссор, висел «Гитарист» Хуана Гриса. Nostalgia hecha hombre[35], подумал он по-испански. Люди не знают, что от этого умирают. Напротив, над книжным шкафом висел «Monument in Arbeit» Пауля Клее. Эта картина нравилась ему меньше «Гитариста», но он любил на нее смотреть и вспоминать, какой непристойной она ему казалась, когда он купил ее в Берлине. Цвета были такими же неприятными, как на иллюстрациях в медицинских книгах отца, где были изображены разные виды шанкров и прочих венерических язв. Жену пугала эта картина, пока она не научилась видеть в ней только произведение искусства. Сам Томас Хадсон не узнал о ней ничего нового с того дня, когда впервые увидел картину в галерее Флехтгейма в доме у реки в ту дивную холодную осень в Берлине, когда они были так счастливы. Но это была хорошая картина, и он любил смотреть на нее.

Над другим книжным шкафом висела «Ville d’Avray» из «лесных зарослей» Массона. Она нравилась ему не меньше «Гитариста». В картинах прекрасно то, что их можно любить без чувства безысходности. В этой любви нет печали, а хорошие картины делают тебя счастливым, потому что в них есть то, к чему ты стремился сам. Вершина взята, и это хорошо, пусть ее достиг и не ты.

В комнату вошел Бойз и прыгнул ему на колени. Кот был замечательный прыгун и мог взлететь без видимых усилий на самый верх комода в спальне. Сейчас, совершив небольшой, аккуратный прыжок, он устроился на коленях хозяина и стал любовно мять их передними лапами.

— Я смотрю на картины, Бой. Если бы ты любил картины, тебе бы лучше жилось.

Хотя кто знает? Возможно, он получает такую же радость от прыжков и ночной охоты, как я от картин, подумал Томас Хадсон. И все же жаль, что он их не видит. Впрочем, это спорно. У него мог бы оказаться отвратительный вкус к живописи.

— Интересно, что пришлось бы тебе по душе, Бой? Возможно, голландцы и их великолепные натюрморты с рыбой, устрицами, дичью. Ладно, уходи-ка ты. Сейчас все-таки день. Не время для ласк.

Но Бойз продолжал ласкаться, и Томас Хадсон повалил его на бок, чтобы успокоить.

— Нужно хоть немного соблюдать приличия, Бой, — сказал он. — Чтобы угодить тебе, я даже не вышел поздороваться с остальными кошками.

Бойз был счастлив, и Томас Хадсон пальцами чувствовал мурлыканье в его горле.

— Мне нужно помыться, Бой. Сам ты полжизни проводишь за этим занятием. Правда, делаешь это своим языком. Но в это время я для тебя пустое место. Когда умываешься, ты сосредоточен, как бизнесмен в своей конторе. Ты считаешь это важным делом. Его нельзя прерывать. Мне тоже сейчас надо мыться. А я вместо этого сижу тут и пью, как последний пропойца. В этом разница между нами. Но ты не смог бы простоять восемнадцать часов за штурвалом. А я смог. Двенадцать — простою легко. Восемнадцать — когда потребуется. А вчера и сегодня ночью — девятнадцать. Зато я не умею прыгать, как ты, и охотиться по ночам.