Острова и море - Эрнест Миллер Хемингуэй

— Muchas gracias[42], — сказал Томас Хадсон.

Они свернули на улицу Сан-Исидро, начинавшуюся у Центрального вокзала и напротив входа на старую тихоокеанскую пристань, куда раньше прибывали корабли из Майами и Ки-Уэста и где находился терминал для старых гидропланов Панамериканской компании. Теперь пристань была закрыта, так как суда забрал себе военно-морской флот, а Панамериканская компания перешла на ДК-2 и ДК-3, которые садились на аэродроме Ранчо-Бойерос, а там, где раньше был терминал для гидропланов, теперь пришвартовывались катера береговой пограничной охраны и подводные лодки.

Этот район Гаваны Томас Хадсон хорошо знал еще в прежние годы. А тот, который любил теперь, был тогда просто дорогой на Матанзас. Весьма непривлекательный район, замок Атарес, пригород, названия которого он не знал, и дальше клинкерная дорога с поселками по обе ее стороны. Когда быстро едешь, не замечаешь, как один из них сменяется другим. В этой части города он знал каждый бар, каждую пивнушку, а улица Сан-Исидро славилась своими публичными домами на всем побережье. Сейчас она будто вымерла, ни один веселый дом не работал с тех пор, как бордели прикрыли, а шлюх отправили на пароходах обратно в Европу. Этот великий исход напоминал событие в Вильфранше, когда американские суда покидали средиземноморскую базу и все девушки махали им вслед. Но оставлявший Гавану французский корабль провожали не только мужчины, которые заполонили весь берег, причалы и мол. Рядом с кораблем кружили моторные лодки и шлюпки, в них были женщины, и они провожали своих веселых подруг до тех пор, пока корабль не покинул пролив. Он помнил это печальное зрелище, хотя многие находили его забавным. Но Томас Хадсон никогда не мог понять, что в проститутках забавного. Хотя их выселение действительно планировалось как событие комическое. И все-таки многие по-настоящему опечалились, а улица Сан-Исидро так никогда и не оправилась после такого удара. Но ее название по-прежнему волновало его, хотя улица теперь была лишена всякого колорита и на ней почти не попадались белые мужчины или женщины, за исключением водителей грузовиков или посыльных, развозящих по домам покупки. В Гаване были и веселые улицы, где жили одни негры, и были улицы и даже целые районы опасные, вроде улицы Иисуса и Девы Марии, которая была совсем рядом. Но та часть города, откуда изгнали проституток, оставалась унылой.

Теперь автомобиль подъехал к самому порту, где стоял паром, ходивший до Реглы, и пришвартовывались катера береговой охраны. На море было неспокойно, но на волнах в гавани не было белых барашков — слишком уж темной была здесь вода. И все же по сравнению с грязью у берега она казалась достаточно свежей и чистой. Поглядев вдаль, он увидел спокойные воды залива, защищенного от ветра холмами над Касабланкой, там стояли на якоре рыбацкие шхуны, и канонерки кубинского военно-морского флота, и где, он знал, стоял и его катер, хотя отсюда его не было видно. На другой стороне залива он видел старинную желтую церковь, хаотично разбросанные розовые, зеленые и желтые домики Реглы, резервуары-хранилища и трубы нефтеочистительного завода в Белоте и позади, ближе к Кохимару, серые холмы.

— Видите свой катер? — спросил шофер.

— Отсюда не вижу.

Теперь они ехали против ветра, дым из труб Электрической компании до них не доносился, и утро было яркое и прозрачное, а воздух такой свежий и чистый, словно его только помыли, — такой у него на ферме среди холмов. Было видно, что людям на пристани холодно на северном ветру.

— Поедем сначала во «Флоридиту», — сказал Томас Хадсон шоферу.

— Но мы всего в четырех кварталах от посольства.

— Знаю. Но я сказал, что сначала хочу во «Флоридиту».

— Как вам угодно.

Они въехали прямо в город, теперь ветер не дул им в лицо, и от складов и магазинов потянуло запахом мучной пыли и слежавшейся в мешках муки, а также запахом только что распакованных ящиков и обжаренных кофейных зерен, дразнящим центр удовольствия даже больше, чем утренняя порция виски, и, наконец, перебившим все на повороте к «Флоридите» ароматным запахом табака. Тут шла одна из самых любимых его улиц, правда, днем он не любил по ней ходить: тротуары были слишком узкими, а движение — сильным, а ночью, когда движение замирало, кофе здесь не жарили, и окна складов были плотно закрыты, так что даже запах табака не ощущался.

— Еще закрыто, — сказал шофер. Железные жалюзи были опущены с обеих сторон кафе.

— Так я и думал. Теперь поезжай по Обиспо к посольству.

По Обиспо Томас Хадсон ходил пешком тысячи раз — и утром, и вечером. Ездить по ней он не любил, она слишком быстро кончалась, но сейчас найти оправдание, чтобы опоздать с докладом, ему не удалось, и тогда он допил остаток коктейля, посмотрел на поток машин впереди, на пешеходов, идущих по тротуару, на перекресток, где улицы шли на юг и на север, и решил отложить прогулку по улице на более удобное время. Автомобиль остановился перед зданием, где располагались посольство и консульство, и Томас Хадсон вошел внутрь.

При входе следовало заполнить бланк, указав свою фамилию, адрес и цель визита, и сидящий за столом грустный клерк с выщипанными бровями и усиками в уголках верхней губы поднял на него глаза и подвинул бумагу ближе. Томас Хадсон даже не взглянул на нее и вошел в лифт. Чиновник пожал плечами и пригладил брови. Возможно, они слишком выделяются на лице. И все же такие брови выглядят лучше и опрятнее, чем густые и кустистые, и больше гармонируют с усами. А тоньше его усиков и быть ничего не может, он превзошел в этом даже Эррола Флинна, Пинчо Гутьерреса и Хорхе Негрете. И этот сукин сын Хадсон не имеет никакого права проходить мимо, не взглянув на него.

— Что это за maricon[43] теперь сидит на входе? — спросил Томас Хадсон у лифтера.

— Это не maricon. Он так — никто.

— Как у вас тут дела?

— Да все хорошо. Отлично. Как всегда.

На четвертом этаже Томас Хадсон вышел и пошел по коридору. Он открыл среднюю из трех дверь и спросил у дежурного морского офицера, на месте ли полковник.

— Он вылетел сегодня утром в Гуантанамо.

— А когда вернется?

— Полковник сказал, что, возможно, полетит на Гаити.

— Для меня что-нибудь есть?

— У меня — ничего.

— Полковник не просил передать мне что-нибудь на словах?

— Сказал, чтобы вы никуда не отлучались.

— Какое у него настроение?

— Ужасное.

— А как выглядит?

— Хуже не бывает.

— Сердился на меня?

— Вроде нет. Просто просил передать,