Острова и море - Эрнест Миллер Хемингуэй

— Бедный Бойз, — сказал Марио. Он поднял кота на руки, а кот следил за машиной — вот она развернулась, объезжая клумбу, а потом покатила по неровной, размытой ливнем подъездной аллее, пока не скрылась за холмом и высокими манговыми деревьями. Тогда Марио унес кота в дом и опустил на пол, но тот тут же вспрыгнул на подоконник и продолжал смотреть туда, где дорога терялась в холмах.

Марио погладил кота, но тот не пошевелился.

— Бедный Бойз, — повторил высокий темнокожий юноша. — Бедный, бедный Бойз.

Когда машина подъехала к воротам, шофер выскочил наружу, откинул цепь, забрался опять в машину и выехал за ворота. Навстречу шел юноша негр, шофер крикнул, чтобы тот закрыл ворота, юноша улыбнулся и согласно кивнул.

— Это младший брат Марио.

— Знаю, — сказал Томас Хадсон.

Сначала они ехали по грязной деревенской улочке, потом свернули к Центральному шоссе, оставив позади деревенские домишки, две бакалейные лавки — в их открытых дверях мелькнули барные стойки с рядами бутылок, а по бокам полки с консервированной едой. Но вот — последний бар, за ним гигантский испанский лавр, распростерший над дорогой огромные ветви, и они покатили по старому, мощенному камнем шоссе. По обеим сторонам шоссе, тянувшегося мили три под уклон, росли большие старые деревья, мимо проносились питомники, маленькие фермы и фермы большие с обветшалыми домами в испанском колониальном стиле, поделенными на обособленные жилища, заброшенные холмистые пастбища, пересеченные улочками, утыкавшимися в холмы, поросшие бурой от засухи травой. Единственная зелень в этой цветущей стране оставалась у ручьев, где росли высокие королевские пальмы с серебристыми стволами и зелеными кронами, склонявшимися под порывами ветра — сухого, северного, резкого и холодного. Воду Флоридского пролива уже успели охладить другие северные ветры, поэтому сегодняшний не принес ни тумана, ни дождя.

Томас Хадсон сделал глоток ледяного коктейля, ощутив вкус сока свежего лайма, соединенного с безвкусной кокосовой водой, которая, однако, придавала напитку большую основательность, чем любая газировка. Крепость коктейлю придавал настоящий джин «Гордонс», он оживлял коктейль, напиток было приятно глотать, а горькая настойка добавляла остроты и пикантности. Пить этот коктейль так же приятно, как ходить под парусом. Вкуснее этого напитка ничего нет.

Пробковый подстаканник не давал льду таять и снижать градус, и Томас Хадсон любовно держал его в руке, глядя на места, проносящиеся за окном.

— Почему ты не заглушаешь мотор, когда мы едем по наклонной — сэкономил бы топливо?

— Могу, если прикажете, — ответил шофер. — Но бензин ведь казенный.

— А ты попрактикуйся, — посоветовал Томас Хадсон. — Сможешь применить это умение, когда придется тратить наш бензин.

Теперь они ехали по равнине, слева от них тянулись цветоводческие хозяйства, а справа — домики плетельщиков корзин.

— Нужно пригласить к нам плетельщика — пусть починит большую циновку там, где она протерлась.

— Да, сеньор.

— Ты кого-нибудь знаешь?

— Да, сеньор.

Шофер, которого Томас Хадсон не любил за его невежество, глупость, заносчивость, за незнание двигателей, варварское обращение с автомобилями и непроходимую лень, после преподанного ему урока отвечал на вопросы кратко и официально. Однако, несмотря на все свои недостатки, он был отличным водителем и быстро реагировал на сложные ситуации в непоследовательном и неврастеничном кубинском движении. Кроме того, он слишком много знал об их рейсах — уволить его все равно нельзя.

— Тебе тепло в свитере?

— Да, сеньор.

Ну и черт с тобой, подумал Томас Хадсон. Дуйся, сколько хочешь, я все равно тебя разговорю.

— Сегодня ночью у тебя в доме было холодно?

— Ужас просто! Horroroso[38]. Вы даже представить себе не можете, мистер Хадсон, как было холодно.

Мир был восстановлен, а они тем временем въехали на мост, известный тем, что на нем расчленил на шесть частей тело девушки ее любовник-полицейский и разбросал их, завернув каждую в коричневую оберточную бумагу, по Центральному шоссе. Сейчас река пересохла. Но в тот вечер воды было полно, и автомобили в дождь вытянулись на полмили перед мостом, пока водители глазели на это историческое место.

На следующее утро все газеты поместили на первых страницах фотографию туловища девушки, а в одной статейке написали, что она, несомненно, приехала из Северной Америки, так как ее ровесницы, живущие в тропиках, физически более развиты. Томас Хадсон так и не понял, как сумели установить точный возраст девушки, потому что ее голову нашли гораздо позднее в рыбачьем порту Батабано. Но туловище на первых страницах газет действительно не дотягивало до греческих скульптур. И все же девушка не была американской туристкой, и, как оказалось, все ее прелести, какими бы они ни были, созрели здесь, в тропиках. На какое-то время Томасу Хадсону пришлось прекратить дорожные работы за пределами своей усадьбы, потому что каждому ремонтнику, побежавшему или просто ускорившему шаг, грозила опасность быть пойманным местными жителями, кричавшими ему вслед: «Вот он! Это тот самый! Человек, который зарубил ее!»

Они миновали мост и теперь ехали по дороге вверх — в Луяно, откуда с левой стороны открывался вид на Эль Серро, всегда напоминавший Томасу Хадсону Толедо. Но не Толедо Эль Греко. А ту часть настоящего Толедо, которая видна с холма. Сейчас они въезжали на него, и на какой-то момент у самой вершины он четко увидел: да, это Толедо, а потом дорога резко пошла вниз, и тут уже с обеих сторон воцарилась Куба.

Эту часть пути в город Томас Хадсон не любил. Из-за нее он и брал с собой выпивку. Я пью, чтобы не замечать нищету, грязь, четырехсотлетнюю пыль, сопливых детей, пожухлые листья пальм, крыши, сварганенные из консервных банок, шаркающую походку недолеченных сифилитиков, сточные воды на месте пересохших ручьев, вшей на облезлых шеях больных домашних птиц, струпьев на шеях стариков, старушечью вонь и орущее радио, думал он. Я поступаю трусливо. Нужно всматриваться в эту жизнь и что-то делать. Вместо этого ты пьешь с той же целью, с какой люди в стародавние времена нюхали ароматические соли. Нет, не совсем то, подумал он. Есть нечто среднее между тем, как пью я и как пили у Хогарта в «Переулке джина». Еще ты пьешь, потому что не хочешь видеть полковника. Ты всегда пьешь за что-то или против чего-то. Черта с два! Сколько раз ты пил без всяких причин. И сегодня тоже напьешься.

Томас Хадсон сделал большой глоток из стакана и почувствовал, как напиток наполнил рот свежестью, чистотой и прохладой. Приближался худший отрезок пути с трамвайной линией и потоком автомобилей, плотно сгрудившихся на переезде у опущенного шлагбаума в ожидании, когда его