Острова и море - Эрнест Миллер Хемингуэй

Хотя и нам случалось неплохо поохотиться. У тебя радар в усах. А у голубя, наверно, в наросте над клювом. Во всяком случае, у всех домашних голубей он есть. Какие у тебя там ультракороткие частоты, Бой?

Бойз лежал на его коленях — большой, длинный, счастливый — и беззвучно мурлыкал.

— Что говорит твой приемник, Бой? Какова у тебя ширина импульса? Какова его частота? Знаешь, во мне встроенный магнетрон. Только ты никому не говори. А в дальнейшем с помощью УВЧ я смогу обнаруживать вражеских шлюх на более далеком расстоянии. Это микроволны, Бой, и ты сейчас мурлыканьем их посылаешь.

Так вот как ты исполняешь свое решение не думать о море, пока не наступит время выходить в новый рейс. Не море ты хотел забыть. Ты знаешь, что любишь его и не согласишься жить вдали от моря. Выйди на веранду и посмотри на него. Оно не злое и не грубое — все это Quatsch[36]. Оно просто есть, ветер и течения гонят его, на поверхности идет борьба, но в глубине все это ничего не значит. Будь благодарен за то, что снова выйдешь в море, и скажи ему спасибо за то, что оно твой дом. Море — твой дом. И никогда не говори и не думай о нем всякой чепухи. Беда не в нем. Вот ты и немножко поумнел, подумал он. Хотя на суше это тебе не очень удается. Ладно, сказал он себе. В море приходится так много соображать, что на суше можно и отдохнуть.

Суша — прекрасное место, подумал он. Сегодня увидим, до какой степени прекрасным оно может быть. После того, как я повидаюсь с этим проклятым полковником. Впрочем, я всегда рад его видеть — он способствует укреплению моей морали. Но не надо о нем сегодня. Эту тему следует избегать, если хочешь, чтобы день был приятным. Я пойду к нему, но не буду, так сказать, в него вникать. В него уже много вошло того, что не выйдет обратно. И вышло многое, что уже не загонишь назад. Так что не стоит тебе в него вникать. Я и не буду. Просто зайду повидаться и сдам рапорт.

Томас Хадсон допил виски, снял с коленей кота, посмотрел еще раз на картины и пошел принимать душ. Слуги включили нагреватель, только когда пришли утром, и вода еще не очень нагрелась. Но он хорошо намылился, вымыл голову и облился холодной водой. Потом надел белую фланелевую рубашку, темный галстук, фланелевые брюки, шерстяные носки, прочные английские ботинки, которым было уже десять лет, кашемировый свитер и старую твидовую куртку. Потом вызвал звонком Марио.

— Педро здесь?

— Да, сеньор. Он уже вывел машину.

— Приготовь мне «Том Коллинз» с кокосовой водой и горькой настойкой. И принеси стакан в пробковом подстаканнике.

— Хорошо, сеньор. Вы наденете пальто?

— Захвачу его с собой на случай, если на обратном пути будет холодно.

— К ленчу вернетесь?

— Нет. И к обеду тоже.

— Хотите до отъезда взглянуть на котов? Они греются на солнышке с подветренной стороны.

— Нет. Вечером повидаю. Хочу привезти им подарок.

— Пойду приготовлю коктейль. Немного задержусь из-за кокоса.

Какого черта ты не захотел взглянуть на котов, спросил он себя. Даже не знаю. Не могу этого понять. Что-то новенькое.

Бойз повсюду следовал за ним, слегка встревоженный предстоящим отъездом хозяина, но не охваченный паникой — ведь сборов не было, и хозяин уезжал без багажа. «Может быть, я сделал это ради тебя, Бой, — сказал Томас Хадсон. — Не волнуйся. Я вернусь сегодня вечером или завтра утром. Надеюсь, с промытыми мозгами. Основательно промытыми. Тогда, может, дела пойдут лучше. Vamonos a limpiar la escopeta»[37].

Томас Хадсон вышел из ярко освещенной комнаты, которая по-прежнему казалась огромной, и спустился по каменным ступенькам в еще более яркое кубинское зимнее утро. Собаки радостно запрыгали у его ног, подошел и грустный пойнтер, пристыженный, с поникшей головой.

— Эх ты, бедное, несчастное животное, — сказал он пойнтеру, погладил собаку по спине, а та в ответ завиляла хвостом. Дворняжки весело резвились в возбуждении от холода и ветра. Несколько сухих веток, сорванных ветром с растущей во дворике сейбы, валялись на ступеньках. Шофер вышел из машины, преувеличенно ежась от холода, и сказал:

— Доброе утро, мистер Хадсон. Как прошло плавание?

— Неплохо. А что с автомобилями?

— Все в идеальном состоянии.

— Верится с трудом, — произнес Томас Хадсон по-английски. А затем сказал, обращаясь к Марио, который спустился по ступенькам к машине, держа в руках высокий, наполненный темно-рыжеватой жидкостью стакан в пробковом подстаканнике, чуть-чуть не доходившем до верхнего края: — Принеси свитер для Педро. Тот, что застегивается впереди. Из вещей мистера Тома. И проследи, чтобы ступеньки очистили от мусора.

Передав стакан шоферу, Томас Хадсон нагнулся и погладил собак, на которых с презрением взирал сидевший на ступеньках Бойз. Подошла и Негрита, маленькая черная сучка, уже слегка поседевшая от возраста, с хвостом закорючкой, ее тоненькие лапки чуть ли не сверкали, когда она запрыгала, мордочка была заостренная, как у фокстерьера, а глаза умные и ласковые.

Томас Хадсон впервые увидел ее раз вечером в баре, когда она выбежала за кем-то из клиентов, и спросил у официанта, что это за порода.

— Кубинская, — ответил тот. — Крутится здесь уже четыре дня. Идет за каждым, но перед ее носом всегда захлопывают дверцу автомобиля.

Томас Хадсон взял собаку с собой на ранчо, и за два года у нее ни разу не было течки, и он даже подумал, что она уже слишком стара, чтобы рожать. Потом в один прекрасный день ему пришлось силком оттаскивать ее от полицейского пса, но у Негриты все-таки родились от него щенята, а потом еще от питбуля, пойнтера, и еще один роскошный рыжий щенок — неизвестно от кого, можно было бы предположить, что его отец ирландский сеттер, если бы не грудь питбуля и хвост завитком, как у матери.

Теперь ее сыновья бегали вокруг, а она опять была беременна.

— Кто на сей раз отец? — спросил Томас Хадсон шофера.

— Не знаю.

— Отец — бойцовый пес из деревни, — ответил Марио, вышедший из дома со свитером для шофера, который его тут же надел, сбросив поношенную форменную куртку.

— Что ж, до свидания, собаки, — сказал Томас Хадсон. — Пока, Бой, — попрощался он с котом, который соскочил с крыльца и пробился сквозь собак к машине. Томас Хадсон, уже сидевший внутри со стаканом в пробковом подстаканнике, протянул из окошка руку, а кот, встав на задние ноги, тыкался головой в