Острова и море - Эрнест Миллер Хемингуэй

поднимут. Впереди, за цепочкой застрявших легковых автомобилей и грузовиков, высился холм с замком Атарес, где за сорок лет до его рождения расстреляли полковника Криттендена и еще несколько человек после экспедиции в Байя-Онда, а также сто двадцать два американских добровольца. Еще дальше ввысь поднимался темный дым из высоких труб гаванской Электрической компании, а старая дорога, мощенная булыжником, проходила под виадуком параллельно верхнему краю гавани, вода в которой была черная и маслянистая, как осадок на дне цистерн в танкере. Наконец шлагбаум подняли, и они поехали дальше, теперь с подветренной стороны, избегая резкого северного ветра; у пропитанных креозотом причальных свай стояли пароходы с деревянной обшивкой — жалкие, нелепые торговые суда военного времени, а их корпуса утопали в черной, чернее креозота, и зловонной, как сточная труба, воде.

Некоторые суда были знакомы Томасу Хадсону. Один старый баркас большого размера привлек внимание немецкой подводной лодки, и она дала по нему залп. Баркас вез сюда лес, а вывезти должен был сахар. След от снаряда был все еще виден, хотя с тех пор баркас успели отремонтировать, а Томас Хадсон вспомнил, как он увидел на его борту в открытом море живых и мертвых китайцев. Ты ведь не хотел думать сегодня о море, сказал он себе.

А придется, подумал он. Тем, кто связал жизнь с морем, живется все-таки лучше, чем бедолагам, мимо которых мы сегодня проезжали. Эта загаженная триста — четыреста лет назад гавань — еще не море. А у входа она уж не так и плоха. И со стороны Касабланки тоже. В этой гавани в свое время ты неплохо проводил вечера.

— Взгляни-ка, — сказал Томас Хадсон. Шофер проследил направление его взгляда и стал притормаживать. Но Томас Хадсон велел ему ехать дальше: — Вези к посольству.

Сам он смотрел на старую супружескую пару, которая соорудила себе жилище в дощатой, крытой пальмовыми листами пристройке у забора, отделявшего железнодорожные пути от участка, где электрическая компания хранила доставляемый в гавань уголь. Стена была черная от угольной пыли, так как уголь сбрасывали через забор, а до железнодорожных путей не было и четырех футов. Крыша хибарки шла под наклоном, а внутри едва хватало места на двоих. Сейчас супруги сидели у входа и готовили кофе в жестяной банке. Это были негры, шелудивые от старости и грязи, а то, что с трудом можно было назвать одеждой, они сшили из мешков из-под сахара. Негры были очень старые. Но собаки он не увидел.

— Y el perro?[39] — спросил он шофера.

— Я давно ее не видел.

Уже несколько лет они проезжали мимо этих людей. Одно время женщина, чьи письма он читал прошлой ночью, каждый раз, когда видела их из машины, громко возмущалась.

— Тогда почему ты ничего для них не сделаешь? — спросил ее Томас Хадсон. — Почему ты всегда говоришь об ужасах жизни и так хорошо о них пишешь, а сама и пальцем не пошевелишь, чтобы это изменить?

Его слова рассердили женщину, она остановила машину, вышла из нее, подошла к пристройке и дала старухе двадцать долларов, сказав, чтобы они подыскали себе другое жилище и купили еды.

— Si, senorita[40], — сказала старуха. — Вы очень добры.

В следующий раз, проезжая мимо, они увидели стариков на том же месте, и те приветливо им помахали. Супруги купили собаку. Собачка была маленькая, белая и курчавая, и Томас Хадсон подумал, что ей не стоило бы жить по соседству с угольной кучей.

— Как по-твоему, что случилось с собакой? — спросил шофера Томас Хадсон.

— Думаю, сдохла. Им самим есть нечего.

— Надо привезти им другую собаку, — сказал Томас Хадсон.

Оставив далеко позади лачугу, они поравнялись с покрытыми грязноватой штукатуркой стенами Генерального штаба кубинской армии, находящегося слева от дороги. У входа стоял в расслабленной, но горделивой позе солдат-мулат, его рубашка цвета хаки полиняла от постоянных стирок, военное кепи выглядело опрятнее, чем у генерала Стилуэлла, на костлявом плече солдат ловко пристроил винтовку «спрингфилд». Он рассеянно посмотрел на проезжающих. Томас Хадсон понимал, что солдату холодно на северном ветру. В ходьбе он мог бы согреться, подумал он. С другой стороны, если он не сменит позу и не станет тратить энергию, солнце скоро дойдет до него и согреет. Наверное, этот солдат недавно служит — слишком уж тощий. К весне, если мы еще будем ездить сюда, скорее всего его не узнаем. Наверное, этот «спрингфилд» тяжел для него. Жаль, что он не может стоять на посту с легким пластмассовым ружьем, вроде как матадоры, работая мулетой, пользуются сейчас деревянной шпагой, чтобы кисти не уставали.

— А что слышно про дивизию, которую генерал Бенитес должен был отправить на европейский фронт? — спросил он у шофера. — Она уже отбыла?

— Todavia no, — ответил шофер. — Нет еще. Но генерал постоянно упражняется в езде на мотоцикле.

— Должно быть, это мотострелковая дивизия, — сказал Томас Хадсон. — А что в этих свертках, которые солдаты и офицеры выносят из Генерального штаба?

— Рис, — сказал шофер. — Нам завезли рис.

— Его сейчас трудно достать?

— Невозможно. Легче луну с неба.

— Ты что, плохо питаешься?

— Очень плохо.

— А в чем дело? Ты ведь ешь у меня. Я плачу за все, сколько бы это ни стоило.

— Я говорю о доме.

— А когда ты ешь дома?

— По воскресеньям.

— Надо купить тебе собаку, — сказал Томас Хадсон.

— У нас есть собака. Красивая и умная. Любит меня больше всех. Я шагу ступить не могу, чтобы она за мной не увязалась. Но, мистер Хадсон, вам, у которого все есть, не понять, какие страдания терпит кубинский народ из-за этой войны.

— Да, многие, наверно, голодают.

— Вы даже представить себе не можете, как мы голодаем.

Да, не могу, подумал Томас Хадсон. Никак не могу. Не могу понять, почему в этой стране голодают. А тебя, сукин сын, за то, что ты так плохо обращаешься с автомобилями, надо не кормить, а расстрелять. И я с большим удовольствием сделал бы это сам. Вместо этого он сказал:

— Попробую достать для тебя рису.

— Большое спасибо. Вы даже вообразить себе не можете, как тяжело живется сейчас кубинцам.

— Должно быть, действительно тяжело, — сказал Томас Хадсон. — Жаль, не могу взять тебя с собой в море — ты бы немного отдохнул.

— Но в море тоже тяжело.

— Да, тяжеловато, — согласился Томас Хадсон. — Трудно даже в такие дни, как сегодня.

— У каждого свой крест.

— А я бы взял свой крест и засунул кое-кому в culo[41].

— Нужно переносить испытания со спокойствием и