Острова и море - Эрнест Миллер Хемингуэй

кот лежал у террасы под деревом манго тяжело дыша и весь мокрый от пота, было видно, какой он мощный в холке и какие худые у него бока, он лежал там, не в силах пошевелиться и поглубже втянуть воздух в легкие, но и тогда не выглядел жалким. У него была крупная львиная голова, и он никогда не признавал себя побежденным. Прощелыга был привязан к мужчине, и тот тоже любил и уважал его. Но о той настоящей любви, которая связывала Томаса Хадсона и Бойза, не могло быть и речи.

Бойз становился все более странным. В тот вечер, когда Томас Хадсон и Прощелыга увидели его на аллигаторовой груше, Бойз долго не приходил, и мужчина, не дождавшись его, лег спать. Тогда он спал на большой кровати в дальней спальне, где с трех сторон были большие окна, и ветер хорошо продувал комнату. Проснувшись, он прислушался к голосам ночных птиц и услышал, когда Бойз вспрыгнул на карниз. Бойз был молчаливый кот, но сейчас он сразу же позвал хозяина, и Томас Хадсон подошел к окну и отодвинул москитную сетку. Бойз прыгнул в комнату, в зубах у него были две крысы.

В падающем из окна лунном свете, отбрасывающем на широкую белую постель тень от сейбы, Бойз стал играть с крысами. Он прыгал, крутился, гонял их лапами, потом отбрасывал одну в сторону и, припав к полу, бросался на другую — он играл с тем же пылом, как в то время, когда был котенком. Потом отнес их в ванную, и только после этого Томас Хадсон почувствовал, как кот прыгнул на кровать.

— Так, выходит, ты не лакомился грушами? — спросил его мужчина. Бойз потерся об него головой.

— Ты охотился и охранял наши владения? Мой старина и брат Бойз. А сейчас, когда они пойманы, ты их съешь?

Бойз только потерся головой о хозяина, беззвучно замурлыкал и заснул, уставший от охоты. Однако спал он беспокойно, а проснувшись утром, проявил полное равнодушие к дохлым крысам.

Светало, и Томас Хадсон, которому так и не удалось заснуть, наблюдал, как прибывает свет и как серые стволы королевских пальм все четче вырисовываются в серой предутренней мгле. Сначала он различал только стволы и очертания крон. Потом, по мере прибавления света, ему стало видно, как кроны раскачиваются на ветру, а когда солнце начало подниматься из-за холмов, стволы пальм побелели, колышущиеся кроны обрели ярко-зеленый цвет, трава оказалась бурой после зимней засухи, а дальние холмы из-за известняковых вершин казались одетыми в снежные шапки.

Томас Хадсон встал, надел мокасины и старый макинтош и, не потревожив спящего клубочком Бойза, прошел через большую комнату в столовую и дальше — на кухню. Кухня располагалась в северном крыле дома, снаружи бушевал ветер и стегал голыми ветвями фламбойяна по стенам и окнам. В холодильнике было пусто, и в стенном кухонном шкафу тоже ничего не было, кроме специй, банок американского кофе и чая «Липтон» и арахисового масла. Повар-китаец каждый день покупал провизию на рынке. Томаса Хадсона не ждали, и китаец, конечно, уже ушел за продуктами для слуг. Когда кто-нибудь из них придет, подумал Томас Хадсон, пошлю его в город за фруктами и яйцами.

Он вскипятил воду, заварил чай и отнес чайник, чашку и блюдце обратно в большую комнату. Солнце стояло уже высоко, его лучи заливали комнату, и Томас Хадсон, усевшись в кресло, пил горячий чай и при ярком зимнем солнечном свете рассматривал картины на стенах. Пожалуй, стоит некоторые из них заменить, подумал он. Лучшие висят в спальне, а я больше там не бываю.

Если смотреть из этого кресла, комната после тесноты катера выглядела просто огромной. Он не знал ее длины. Раньше, когда заказывал циновки, знал, но теперь забыл. Однако какой бы длинной ни была комната, сегодня утром она казалась в три раза длиннее. Так всегда бывало в день приезда, и это было первое, что он замечал, а второе — что холодильник пуст. А вот ощущения качки в возмущенной стихии, созданной ураганным ветром, дующим наперерез мощному течению, больше не было. Оно отступило, как и само море. Море можно было увидеть и отсюда, если глядеть из открытых дверей белой комнаты или из окон на поросшие деревьями холмы, пересеченные шоссе, и дальше — на дальние голые холмы, служившие в свое время городскими укреплениями, на гавань и на белизну города за ней. Но море здесь было всего лишь голубой лентой за раскинувшимся белым городом. Оно было далеко, как и все канувшее в прошлое, и ему хотелось, чтобы так все и оставалось, пока не наступит время снова пуститься в плавание.

Ладно, пусть фрицы еще четыре дня владеют морем, подумал он. Интересно, в такую погоду, как сейчас, рыба подплывает к ним на глубине, играет ли вблизи? И на какой глубине еще ощущается морское волнение? В этих водах рыба водится на любой глубине. Рыбы вообще любопытные существа. У некоторых подводных лодок днище довольно грязное, и рыбы непременно станут вокруг крутиться. Возможно, сейчас оно и не очень грязное — не те у них маршруты. Но рыбы все равно будут вертеться. На мгновение он представил себе, каково сегодня в море, как там вздымаются синие волны, а ветер играет с гребешками волн, но сразу же выбросил это из головы.

Мужчина потянулся, чтобы погладить спящего на одеяле кота, от чего тот мгновенно проснулся, широко зевнул, вытянул передние ноги и опять свернулся в клубок.

— У меня никогда не было женщины, которая просыпалась бы в одно время со мной, — сказал Томас Хадсон. — А теперь и кота такого нет. Ладно, продолжай спать, Бой. Впрочем, я солгал. Была женщина, которая просыпалась, когда и я, и даже раньше меня. Ты ее никогда не видел, ты вообще никогда не видел путной женщины. Не повезло тебе, Бойз. А, ладно, черт со всем этим.

— Вот что я тебе скажу. Нам нужна хорошая женщина, Бой. Мы оба могли бы ее любить. Если бы ты мог ее содержать, я отдал бы ее тебе. Но я не знаю ни одной женщины, которая согласилась бы долго питаться крысами.

Чай на какое-то время притупил чувство голода, но теперь он почувствовал себя снова голодным. В море он бы уже час назад основательно позавтракал, а перед этим, наверное, выпил бы еще кружку чая. В плавании из-за качки стряпать не с руки, и он, стоя на мостике, просто съедал пару сандвичей с солониной и толстыми ломтиками