Мир глазами Тамы - Кэтрин Чиджи

мята от жары забродила и вспыхнула. Не знаю, правда ли это, скорее всего нет, но папаша распсиховался. Сказал, что, если мы попытаемся выкинуть что-то в таком духе, нам мало не покажется и он заставит нас оплатить ущерб. Помню, в последний год, когда я собирал мяту, у нас была вечеринка в конце сезона. С костром. Первая вечеринка, на которой я вообще побывал.

Отец, когда явился за мной, засек меня с пивом в руке и очень тихо, так, чтобы никто больше не услышал, сказал, что на моем месте поставил бы бутылку. Я сразу понял, что меня ждет впереди. А папаша стал разговаривать с народом, шутить и смеяться, в точности как отцы других ребят.

Роб перестал водить по лезвию топора точильным камнем и посмотрел на свои пальцы, как будто на них до сих пор могла остаться чернота, но лишь мельчайшая металлическая стружка поблескивала у него на коже и на одежде.

– Сколько тебе тогда было? – спросила Марни. – Когда ты один бродил в реке?

– В тот последний год, пожалуй, лет десять.

– Десять?

– Ага.

– Я бы ни за что не допустила, чтобы наш ребенок… – начала Марни и остановилась.

Они оба погрузились в молчание. Мне тоже не пришло в голову, что сказать.

Я слышал, как Помогай скулит на заднем дворе. Он копал одну из своих ям, отчаянно пытаясь найти что-то, чего там не было.

– Давай я сделаю нам чаю? – сказал Роб.

– Нет, – сказала Марни.

– Может, кофе?

Она покачала головой.

– Тогда что тебе принести? Воды? Пива?

– Ничего не надо. Ничего.

Часть IV

Прямая трансляция

Глава двадцать третья

Я учуял исходящий от гравиевой дорожки дивный запах. Мы только что распрощались с последними подписчиками, Роб уехал на своем черном, как жук, автомобиле, Марни на складе запечатывала игрушечных Там в специальные почтовые пакеты, а я наслаждался солнечным трансом на переднем выгоне. Запах подкрался ко мне, плотский, кровянистый, я встал и встряхнулся. Вернулся к воротам. И нашел на столбе ограды миску с мясом. Плотским и кровянистым.

И устремился к ней.

Помню, сестра звала из сада. Помню, как понюхал миску, в ней было нарезанное кубиками сердце, а когда я ткнулся в него клювом, оно оказалось не холодным, как из холодильника, а теплым, как свежая плоть, как кто-то только что убитый. Я принялся за еду. Вкусно, вкусно, и я глотал кусок за куском, а сестра звала из сада. А потом из-за припаркованной машины раздался женский голос:

– Ты готов?

– Готов, – ответил мужской голос.

Двое стали медленно приближаться ко мне с нежными словами, сюсюкая и напевая. Их лица скрывали балаклавы, хотя они говорили вовсе не как преступники. Может быть, они собирались отстреливать вредителей. Потом женщина принялась гладить меня, мол, хороший мальчик, славный мальчик, и вдруг прижала к себе, и я увидел правым глазом миску с едой, а левым – руку с тонкой серебристой иглой, которая была нацелена прямо мне в грудь. Меня как будто ужалило, и я вскрикнул, потому что никогда не ощущал таких уколов и не знал, что они могут означать.

– Вот все и готово, – мурлыкнула женщина, – все позади. – Но она не убрала руки.

Сестра звала и звала. Что она говорит? Я вдруг так устал. Почувствовал себя ужасно сонным.

– Почти… почти… – сказал мужской голос.

Перед моим правым глазом расплывалась миска с едой, перед левым – какой-то ящик. Женский голос сказал: «Теперь понежнее», и я почувствовал, как оба глаза моргнули, моргнули еще и закрылись.

Когда я проснулся, мир был черным, я не знал, где нахожусь, но понимал, что вдали от дороги Пустошей. Я не слышал звуков ветра в лесополосе. Не слышал, как Роб кричит собакам: «Дымка, ко мне! Ночка, заходи слева!» Не слышал стонов овец и стонов нашего дома. Не слышал, как вертится бельевая веревка, шшур, шшур, шшур. Не слышал серебристый голос моей сестры, зазывавший других сорок к открытой ловушке. И не слышал Марни, моей Марни, как она напевает, упаковывая заказы: «Я в тебе, чмок-чмок, души не чаю».

Я моргнул. Черным-черно. Черно, как в яйце. Черно, как в дни слепоты, когда мои глаза были подобны непроросшим семенам, крошечным камешкам под кожей. Я попробовал подать голос, и вышла бессмысленная, подрагивающая трель. Все тело ощущалось тяжелым и медлительным.

Открылась дверь. Стало светло, даже слишком.

– Он очнулся, – сказал мужской голос.

– Ох, слава богу, – ответил голос женский.

– Надень эту штуку. Они запоминают лица.

– Я все же не думал, что нам надо…

– Надень. И не таращься на него так, они воспринимают это как угрозу.

Щелчок выключателя, тихое гудение вентилятора. Я снова моргнул и увидел прямо перед собой зеркало во всю стену. Душ. Унитаз. И ближе, чем все это, со всех сторон, окружавшие меня прутья клетки.

На меня смотрели две громадные сороки.

Я что, снова стал птенцом? И это – мои родители?

– Слава богу, слава богу, – приговаривала одна из сорок женским голосом.

– Я ведь знал, что делаю. Я все выяснил, – сказала другая мужским голосом.

– Да, но только представь себе! Нам не нужна дурная слава.

– С ним не случилось ничего плохого. Все в порядке.

Сквозь отверстия в головах гигантских сорок я видел человеческие глаза. Человеческие рты.

Значит, это сорочьи маски. Сплошное притворство.

– Тама, мой дорогой, – сказала женщина, – хочешь есть? Должно быть, ты очень проголодался. Ты, должно быть, боишься. Ты боишься? Мы твои друзья, Тама. Бог послал нас тебя спасти.

Она просунула сквозь решетку кусок морковки, и та упала на пол клетки. Я не был ее дорогим. Я просто смотрел на морковку. Поджал лапу. Поставил ее обратно. Слишком тяжело, слишком медленно. Я закрыл глаза и попытался призвать призрак матери, призраки братьев, но они не пришли.

– Вроде бы он до сих пор не в себе, – сказала женщина.

– С ним все будет хорошо, – сказал мужчина. – Я изучил вопрос.

Женщина пропихнула в клетку еще кусок морковки.

– Только посмотри, – сказала она, – до чего ты красив. Великолепное божье создание. Хороший мальчик. Хороший.

Они выключили свет, который выключил и вентилятор, но оставили дверь открытой. На туалетном столике возле меня выстроились ряды маленьких кусочков мыла и маленьких пузырьков шампуня. Птичий размер. Я подумал о шапочке для душа, которую Марни сделала мне из полиэтиленового пакета. Для одной из наших первых фотографий.

– Пока в сети нет никаких упоминаний, – донесся из соседней комнаты голос женщины.

– Дай срок, – сказал мужчина. – Сколько