Граница - Виталий Леонидович Волков

чета Дитрихов, не просто подтвердили, что доктор оставил в кабинете сидеть с открытым ртом почтенного немолодого имама. Они преподали это так, будто Оливер – высокомерный и изощренный расист, который помогает другим для того, чтобы показать свое превосходство, и ищет только повода, чтобы доставить унижение иноземцам-мусульманам. Молодая мама и ее тетя, которые только что пользовались гостеприимством Дитрихов, усугубили ложь свидетельством, будто сам Оливер позже не раз кичился своим ловким ходом, как, мол, он уел наглеца. И это после того, как в репортаже WDR одна из них бойко рассказала об иракских ужасах, от которых семья сбежала в цивилизованный мир, и о том, чем ее встретила добрая Германия – доктором Дитрихом! Судья, однако, не приняла это во внимание…

«Я уверена, он ничего такого не говорил, даже если он так думал», – поделилась своим предположением фрау Шпеер. Виктор согласно закивал. Конечно, это не его стиль. В каждого Дитриха с детства заселяется миссионер. И миссионер, живущий в нашем Дитрихе, не допустит разменов на одноклеточное тщеславие. Оливер – не лилипут… Но женщине мысль эта оказалась не ясна, и она, легко перешагнув через нее, довела свой рассказ до конца. Узнав о предательстве, о таком ударе в спину, Дитрих изменился. Его «переклинило». Лицо его заострилось, а глаза сузились, как будто кто-то из его предков родом из Сибири – она так и сказала уверенно – aus Sibirien. (Это примечание напомнило Виктору слова знаменитого канцлера Аденауэра, который, будучи в Кельне, на левой стороне Рейна, указал рукой на правую сторону и с самоуверенностью, достойной кайзеров, постановил, что там, куда указует палец, уже начинается Сибирь. Кстати, у самого Аденауэра в курносом лице, в глазах, с прищуром глядящих в «Сибирь», в сколотых скулах, проглядывало скифское, азиатское. С чего бы это?)

Суд Дитрих проиграл, хотя судья ограничилась нравоучением и небольшим денежным штрафом. Но нравоучение возымело на него обратное действие. Именно после этого в клинике Дитриха был вынесен негласный запрет на прием беженцев и всяких прочих «шведов», там стали все чаще появляться бомжи, немецкую принадлежность которых поначалу трудно было угадать, но Дитриху это удавалось, он выискивал их чуть ли не в ночлежках Кельна. Женщина съязвила, что у доктора развился особый нюх на немцев, и поморщилась.

– Ты можешь вообразить, какую радость испытали наши постоянные пациенты от такого пополнения?

– Неужели меньшую, чем при появлении курдов и иракцев? – пошутил, было, Виктор, так и не осознавший на тот момент всю глубину пропасти, которая разверзлась между фрау Шпеер и ее начальником. Но незадачливый собеседник сразу осекся, взглянув в глаза своей визави. Через пропасть не перекинуть моста ни шуткой, ни соображением разума или сердца. В серых глазах не отразилась его улыбка, нет. В них – непонимание и даже упрек – как можно сравнить местных алкоголиков и бездельников с несчастными, не по своей воле покинувшими дома? Как тут можно шутить? Женщина впервые заподозрила в незадачливом иностранце ингредиент чуждый, и даже ядовитый. Заново, испытующе она ощупала лицо Виктора взглядом, как слепая ощупает пальцами незнакомый предмет, неожиданно возникший прямо перед ней. Виктор испугался, изобразил понимание и раскаяние. Тогда фрау Шпеер продолжила. Она дала ему еще один шанс. Итак, доктор Дитрих не справился с поворотом жизни и сошел с верной дороги на кривую тропу, но его жена, к ее чести… Да, да, к ее чести, Петра потребовала от мужа простить беженок и не винить их строго за предательство, а продолжить с ними общение. Однажды спор между Дитрихами разгорелся прямо в клинике, и его невольным свидетелем стала фрау Шпеер. Так вот, Петра настаивала на том, что надо выяснить, в чем именно несчастные женщины зависимы от хромого. Надо выяснить и постепенно освободить их от этой зависимости. «Надо их освободить. Надо разобраться, использовать разум, а, если понадобится, и силу закона. А не распускаться и не опускаться»… А он, то есть Дитрих, в ответ сумничал про какого-то ученого парня, который утверждал, что из кривого дерева прямой мачты для судна не выйдет. «Так что давай не станем ссылаться на разум. С разумом у нас тут все окей», – так парировал Дитрих, имея в виду себя и того ученого парня с короткой немецкой фамилией и даже постучал себе по макушке. Жест окончательно погубил Оливера в глазах его ассистентки. «За один этот жест я стала презирать его. И звук такой, как ложкой по яйцу», – рассказчица удивила и тоже насторожила Виктора точной привязанностью чувства к событию. «Подумать только, а скольких, скольких возможных подруг вот так, каким-то невольным касанием лысины, отвратил от себя ты? И даже не догадывался о причине», – подумалось ему? И он испытал сочувствие к Дитриху. Однако испугался выразить его рассказчице, которая продолжила историю и как раз посочувствовала Петре. Споры такого рода между Петрой и Оливером стали повторяться чаще и чаще, и фрау Шпеер может из первых рук засвидетельствовать, как из благочестивых супругов оба превратились в двух скорпионов, побольнее жалящих друг друга. В общем, фрау Дитрих ушла от Оливера, убедившись, что мужа не переубедить, что он упорствует в заблуждении. «Петра – достойная оказалась женщина, я ей желаю мужа с прямым стволом», – тоном, не допускающим сомнений, рассудила рассказчица. Петра ушла твердо, по-немецки. Раз решив, не испытывая сомнений. Заботы о детях они как-то по суду поделили, а вскоре и сама фрау Шпеер оставила хиреющую клинику, как оставляют «нехорошую, с дурным душком», квартирку. И о Дитрихе она больше слышать не хочет. Сейчас рассказала, и больше не хочет!

– А почему мне? – уточнил Виктор. Именно этого вопроса ждала собеседница. Именно ради него она здесь.

– А потому, что тебя доктор Дитрих винит во всех грехах. Не знаю, почему, но, когда я ему при прощании в лицо высказала все, что думаю, он в сердцах так и выдал, что ты – причина его неприятностей и неприятностей всей Германии.

– Меня винит? – вот тут русский был потрясен по-настоящему. Он выдернул ладонь из-под подбородка и всплеснул ею в воздухе. Мужчины в кафе уставились на него, отставив четки и чашечки с кофе.

– Вот, видишь, я же говорила, что будет сюрприз! А то сидишь так, как будто все про Дитриха заранее знал.

И собеседница озарила кафе белозубой улыбкой.

– Он пояснил?

– Пояснил. Ты – главный враг Германии, потому что в тебе – самый опасный фермент. Что-то типа того, что ты мирный, ты тихий, но вокруг себя распространяешь сомнение в возможности правильного мира. Хотя я всю эту чушь не