Граница - Виталий Леонидович Волков

Дитрих на том краю города усмехнулся.

– Ты был прав. Из кривой сосны мачту не вытянуть. А я оказался кривой сосной. Пришлось себя спилить до высоты пенька.

– Как это? Зачем? – поразился Виктор, которому теперь важно стало понять – неужели он, Оливер, несчастный человек, понадеялся на то, что пенек поднимется снова, и в ровную сосну? Что надо совершить, чтобы такое случилось?

– Как зачем? Чтобы не быть кривой мачтой. Другие меня не понимают, но ты можешь еще. Я сам готовился тебе позвонить. Только не стал. Что кончилось, то кончено. Но если ты сам появился… Они уверены, что меня можно переменить. Перестроить. Перенастроить. Перепрограммировать – это такое нынче модное поветрие. Они так полагают. А я согласился. Я сделал вид. И мне предложили выгодные условия капитуляции. Обрезания! – Дитрих опять усмехнулся долгим кашлем, кхе, кхе, – Мол, я перетрудился, перенервничал, и меня сломал нервный срыв. Абштурц[11]. Теперь они меня перепрограммируют. Денацифицируют. Гуманно. Генной инженерией. Точно как ты и предупреждал.

– Я?

– Да ты позабыл… Оно и понятно, что забыл. Ты же кочевник. Ну да ладно, бог с тобой. Молчу. Ты был прав, только суть в том, что я не вырасту. Я останусь пнем. Сколько меня не поливать лекарственным раствором…

Он осекся, не сказал, кто.

А в Викторе жалость множилась, будто еловая ветка, несущаяся в зрачок его глаза.

– Послушай, доктор, приезжай ко мне. Выпьем. Давай! – не найдя иного пути к спасению, предложил он. Оглянулся, ища, куда положит длинное тело. Но Дитрих возразил отчаянно твердо.

– Жаль. Ты меня тоже не понял. Я – пенек. И я семейный человек. А вот ты уезжай, раз решил. Тебя-то им не достать.

И уточнил, побоявшись, что останется не до конца точным.

– Не денацифицировать тебя, если по-хорошему. Уезжай.

Тогда русский задал вопрос про хромого. Как с ним решили быть? Лечить ему зубы? Или лечить гены? Или пилить ствол? Или пересадить в пустыню Сахару? Или Кара-Кумы?

– Не по адресу вопрос, кумпель[12]. Теперь – не мне. Впереди жизнь, она покажет, куда кому. А мое дело – зубы. Zahne[13].

Это было последнее, что Виктор услышал от Дитриха. Голос немца скрипнул, как старая дверь прикрылась ветром. Виктору почудилось, что он расслышал вдалеке требовательную нотку Петры. А, может статься, теперь его семья – прежняя пациентка-психоаналитик?

Виктор долго еще не мог угомониться. Он бродил по комнате из угла в угол, от стены к стене в счастливом беспокойстве, не находя ему, этому счастливому беспокойству, объяснения. Не уместившись в своем жилище, он, наконец, спустился на улицу, к Кариму – его единственному знакомому в этом районе. Карим владел киоском, и только у него в ночи можно было приобрести пива да пиццу. Виктор купил у довольного курда не пива, а самого дорогого красного французского вина. А еще водку. Бутылку «Московской водки». Она была холоднее, чем ночь. Дома он пригубил вина, и бросил. Ничего ему не дал этот напиток. Ни-че-го. Ни прошлого, ни будущего. Виктор вылил вино в раковину, следя за тем, как виноградная кровь уходит в черное жерло. Был бы снег, французское вино в белый-белый сибирский снег – должно быть хотя бы красиво. Красота спасет мир? Скажите это доктору Дитриху. Виктор перешел к водке. Вот это то, что нужно холостяку. Наливая не спеша, он уполовинил полтушку, а там и заснул. Ему не снились ни сцены из прошлой жизни, ни образы будущего, в которое утекают без остатка ушедшие дни. Ему ничего не снилось, только он безо всякий видений как будто плыл по сну и так, что впереди прорубь, и он в нее вынырнет, выберется, а это и есть счастье.

* * *

Что осталось рассказать вам о русском пациенте? Он окончательно съехал в феврале. Утром того дня выпал редкий для Кельна большой снег. Много снега, хотя и сырого, уже при рождении несущего в себе признак скорого таяния. Снег-временщик.

К отъезду Виктор постарался знакомых не привлекать. Так что я оказался единственным, кто помог ему освободить квартиру и расстаться с вещами. Я да курд Карим. Но курд не смог освободиться в день отъезда, и отвозил Виктора в аэропорт я один. Он оказался мне симпатичен, и я, глядя на его остроконечные туфли на тонкой подошве, странные для зимы, для тех мест, куда он направляется, хотел его спросить про обувь. И вообще спросить. Ведь не каждый день вот так… Но он обернулся, и улыбнулся так, что я снова не спросил. И вот он уехал. Улетел. А мне о нем на память осталась картина в желтой раме. Париж. Человек в темном мундире, шитом золотом. Крупный конь с карим персидским глазом. И девушка, из руки которой выпадает цветок. Алый. На белый снег. Всем нашлось место в истории.

Кельн – Москва 2021

Иностранец

А всё же ошиблась тётка. Не совсем ошиблась, но и не то, что оказалась права. Тётка по отцу говорила как-то его матери – с чего ты, Мария, с нами, Савинковыми, повязалась? Мужики-то все в породе видные, крупные, силой богатые, а как в нутро глянешь – что глухое дупло. Сырь. Жить таким тяжко, а с такими – вообще мочи нет. Печень у них крепче души. Пьют, пьют, а в голове муть всякая гуляет. Непростые они, как нерусские. Чудь. Ежели до старости дотянешь с ними-то вообще не дай то бог. Илья маленький был, как разговор этот услышал, а запомнил. Запомнил, и стал больших деревьев опасаться. Дубов, платанов – всё ему эта сырь чудилась. Дыра, а в ней плесенью пахнет и больше нет ничего. И смерть. А что, как он и сам изнутри такое же? Дупло гулкое? Потом, у деда в деревне, к топору привык и деревьев бояться перестал – а с чего её бояться, пустоты этой, с топором-то?

А вот людей Илья Савинков не любил, нет. А с чего? Вот, бывает, пройдет человек – и вдруг как пропало у тебя что. Как обокрали. И обидно. Он у тебя силы твоей подзабрал, и топ-топ себе дальше, а тебе-то жить ещё сколько!

Савинков, как подрос, возмужал, уже умереть не боялся. Чего ж бояться, коли внутри ничего нет? Значит, ничему и ни страдать, ни жалобиться. Тем более, коли оно одним махом, разом –