Граница - Виталий Леонидович Волков

меня поймешь, дядька? Может, я другой, а? Я вот ещё о чём думал. Родина – как мёртвое море. Знаешь – засну и вижу: море из мёртвых душ. Скрутились друг с дружкой, сплелись, как в сундуке тряпье старое – не расплести. Вместе все. Так, не родившись, и мрем туда. Как в ил.

А душа – она дерево, ей свободу надобно, ей от родины только освободиться – и заживет.

С тем и разошлись до утра. Дядька обиделся не на шутку, обозвал Савинкова с досады «иностранцем», пригрозил, что предстоит тому ещё одуматься, да только поздно будет, да ещё тетку помянул: «Вот, – крикнул, – знаю, откуда червоточина-то! От неё, бабьей породы»! К утру, правда, оттаял.

– Ты, Илья, приезжай сюда, не дури. Я ведь Савинков тоже, от пяток, как говорится, до черепной крышки. О жизни-то и я думал, не ты один. Но вот только скажу – не сдержусь. Про водку – оно, может, ты и прав. Бесова вода – и без неё протянуть можно. Но вот только про родину да про душу – зря ты так повернул. Годов-то мне уже… И все здесь. Выходит, по-твоему зря, что ли? А годы – их кто сочтет? – Дядька оглядел Савинкова с головы до ног строгим испытующим взглядом, как мальчишку. – А ты говоришь, жизнь. Я так мыслю.

Из источника вода истекает, там её хоть по каплям считай. А потом в реку как распахнется – там уж не разберешь, где что, откуда да сколько. Потому как растратил ты, может быть, больше, чем обрел. Вот и иди обратно, сообщай, что разбросал по пути, растеряха. Или вот попробуй обратно, вспять пусти, вновь в землю её, эту воду, как в горлышко, влей. Туда, откуда она проросла худосочным ручейком. Разница тут есть – жизнь обратно пустить можно – если перед самой-самой смертью. Вот и этот рассказ, о Савинкове, может, от конца к началу читать-то сподручней…

В Ростове, у дядьки, в первую же ночь пришла ему в голову совсем чудная мысль, что не в душе вовсе – свобода от времени, а совсем даже напротив, в мозге. И не будь этого вот грецкого ореха, этого тикающего механизма, пишущего собственные круги по своему собственному циферблату, и всё сбивающего с панталыка, плыл бы он по времени на душе-лодочке в полном соответствии с приливами и отливами. И время – это море, оно же и Родина, не из мертвых недодуш состоит – они лишь на дне рифами-кораллами под ним проплывают – море это – это его жизнь, только прочерченная до бесконечности во все четыре стороны. Родина – это он, Савинков, сам, только не сегодняшний, а весь. Весь-весь. От утробы до самой своей смерти. Вот оно, – осознал Савинков слово, которое когда-то слышал – вот оно что, «целокупность». Нет, нельзя без корня, но ещё страшнее совсем без времени. Сунул в карман ладонь – а там пусто, ни минут, ни дней, ни лет.

– А в чем супротивность-то? Противоречье в чем? – силился поутру понять дядька. Снова сердился.

– Чем ты лучше нас? Мы корни, а ты ствол? Так, что ли? От нас свободу ищешь?

– Да не знаю я, Алексеич. Хочу знать, зачем жить мне.

– А хочешь многого, вот! Все мудришь, мудришь, а может, оно затем и нужно, чтобы просто так. Твой отец тоже, думал, думал, так всё и продумал, только Настасью, мать-то твою, сморил. А я ничего, живу. Значит, нужен! Без нас здесь кто жил бы? Вот то-то, дыра. Не чехам же отдавать.

– Почему?

– Что «почему»?

– Почему б не чехам? Пусть мучаются.

– Ну ты… – не нашелся даже дядька и вконец осерчал, – «иностранец». Иностранец.

На обратном пути, в поезде, казачки хрумкали огурчиками, лучком да чесночком, чмокали, вливая в себя водку, пиво, вино.

– Погоняем вшей у чехов-то! Путин-то теперь с германцами порешили, всем чеченам да еврейцам – хана.

– Ох, обманет Москва-то!

– Да ты лей-наливай, а то заболтался. Эй, отец, ты чего бровь хмуришь? Аль выпить не из чего? Не пьешь? Не русский, что ль? Иностранец? Это какой-такой? А говоришь, как русский. Что? Русский иностранец? Чего ты там бормочешь непонятное? Мутишь-то чего, отец? Отвечай народу, продаст Москва-то Родину?

Савинкова смешили эти мужички, эти усатые сердитые парни. Забавляли их быстрые пустые вопросы. Ты, милый, подумай сперва, потом спрашивай. Что у тебя самого за родина – та, что внутри, или та, мёртвая, что у всех одна? Так и сказал – у тебя, милый, у самого что за родина?

– Дерзишь? Может, ты не иностранец? Может, ты и сам «чех»? Предатель Родины? Мы таких иностранцев…

Савинков давно не дрался. Вот как бросил глухо пить, так и не дрался. А тут – как родное вспомнил. Разгулялся на казачках – аж от души отлегло. Порода такая – не кулак, а молот паровой. И бьет без спеху, да без промаху. Опять же, наследство. Про прадеда-Савинкова ещё говорили – к Ефиму ближе руки не подходи, у него не кулак, а ядро. Кабы не дубьем, не забили бы.

С каждым опусканием молота всё яснее и яснее становилось существо связи между его жизнью, его Родиной и его душой. Даже не связи, а единства, исключающего категорию времени.

– Не иностранец я, милые. Русский я. Савинковы мы, – приговаривал он, рассаживая да раскладывая вокруг себя пятипалым тёплым обухом набежавших во множестве невесть откуда казачков, – Савинковы. Дерево такое. Порода такая есть.

В больнице, как и в поезде, было много-много людей, и все они лежали да сидели поблизости друг от друга. Только на столиках вместо водки стояли банки с бульоном да бутыли с водой. Савинкова удивило, когда он открыл глаза, что за окном, куда смотрели глаза, падал серый снег – вроде, ехал-то он из Ростова по зелени. Да, задержался.

– Ничего, милый, ничего. Теперь худого не будет, на поправку пойдешь, – говорил над Савинковым старушечий голос, но кому он принадлежал, Илья разглядеть не мог, как ни старался повернуть голову. Шея была деревянная-деревянная, такая деревянная, что он вспомнил, как боялся деревьев, вспомнил тётку – она, видно, и говорила. Точно, её это голос. Может, он умер, а? И превратился в дерево? Может, тут всегда идёт снег? И морозно, как в холодильнике?

От этой мысли стало хорошо и покойно, но вскоре появилось сомнение – а что людишки эти лежачие, что пассажиры эти тут делают?

– Вот, видишь, как на родину-то вернулся? – продолжал голос. – Судьба. А хорошо и так,