Граница - Виталий Леонидович Волков

Еще взрослого Савинкова тревожил вопрос: отчего он сильный, а сам о себе знает, что силы в нем мало? И ещё: куда сила уходит, не в пустоты ли? Ведь, бывает, умрет человек – не от болезни какой, не от слабости сердечной мышцы, не от того, что спирт печень его сожрал или рак – не бывало таких среди Савинковых – а вот мрет от ничего, будто его пустота засасывает всего. Бульк, и ушел с головой в болото. И все говорят – а чего помер? Старый, да здоровый был, как собака. Думали, всех нас ещё переживет… А другие качают головами – так то от старости. Чего ж вечно жить-то, а?

Жил Савинков один, в большом доме в Москве. И пил в Москве обычно один. А чего хороводы-то водить? Ведь тут как – ежели выпивать в кампании да на совесть, то заканчивается это у кого красными чертями, а у кого – мордобоем да девками. У кого что науме. А у него – пустота. Оттого, видно, и похмелья у него не бывало.

За то его и уважали – и на работе, и соседи, и даже менты местные. Говорили меж собой – Савинков – мужик.

Иногда Савинков вдруг уезжал в Ростов. Там жила отцова родня, там он чувствовал Родину. Родину он любил. Никак нельзя без неё человеку. Без людей – это можно, а без неё – нельзя. Так он понимал. Должно ведь быть что-то? Там. А иначе зачем вообще всё?

Один раз он даже тост такой произнес. Вот так вдруг поднимись за столом в рост да и скажи ни с того ни с сего: «Человек без Родины, что собака бесхозная». И опять сел. Выпил целиковый стакан и сел. Не охнул, не вздохнул. Всем опять понравилось. Верно это, про Родину. И с чувством. По-нашему. А Савинкова после слов этих аж сердце прихватило – будто шепнул ему на ухо чёрт какой – а ты-то, не собака ли самая бесхозная, а?

Да, а собак Илья Савинков не любил. Оттого и на родине ему не нравилось – собак бродячих туча, гонит их голод да бесцельный зуд по городу из конца в конец, что облака косым рваным ветром. Нет, нехорошо. Незачем. Родина – она и без собак Родина.

Там же, в Ростове, случилось с ним одно приключение – это уж так, для рассказа мелочь, а в судьбе, может, первая трещинка. Оно же как, одно к одному потом прилепляется, только дай слабину, допусти в себя…

Пригласили его столоваться к дальним родственникам. А у них собака – дог по кличке Карат, Черный. Здоровый был, как лошадь, морда – что сундук на замке. Сперва Савинкову неприятно стало – псина на диване вместе с гостями восседает, прямо напротив него. Лапы, и те на столе держит, тварь бесстыжая. Неприятно это и оскорбительно – тварь ведь, тварь, не подобает твари пустой из себя такое вот корчить. Особенно возмутило Савинкова то, что сидел кобель не просто так – а стоял перед ним за здорово живешь здоровый фужер, а в фужер сам хозяин вино наливал. Тварь бы за порог да на цепь, а этот тут как тесть на свадьбе.

Карат, моргая, переводил тусклый глаз с емкости на гостя и обратно. Глядел неодобрительно.

– Слушай, мил человек. Ну сидит – пусть сидит. Но стакан забери у неё, а? Пить при нём даже неловко, не с руки, ей богу, – Савинков сказал хозяину прямо, как привык.

– Да ты что, Илия! Какой же то стакан. Это ж крусталь… Да и обидится он, ежели ему не налить… Не, нельзя, неделю выть будет. Нюрка его распустила – считай, член семьи.

– А ты куда смотрел? Тварь место должна знать. А то ещё в койку заместо тебя проситься будет.

Савинкову почудилось, что Карат осклабился и кивнул – мол, попрошусь, как пить дать попрошусь.

Мало такого оскорбления, так поганая тварь выпивала фужер залпом, хитро вкручивая гибкий язык, что винт, до самого дна и мигом вылизывая вино с сочным чмоканьем – будто дразнила. «Пьянь», – не сдержался Савинков.

– Ага, – подтвердил хозяин, – порода английская. Водку нет, а вино и пиво – как поршень сосет. У, сук-ка.

Дело пошло к ночи, и Савинков обнаружил, что столовавшиеся, кто не разошелся по домам, мертвецки пьяны – кто спит по покоям, а кто и прямо тут, носом в тарелке. Погуляли.

Думал, было, уйти, а куда идти-то? Ночь-то кончится, а утро глядь – и не наступит никогда. Вот оно и непонятно, куда там тебе в безвременье уместиться. Вот и остался. Только он да тварь черная да запойная, да винища с водкой, будто здесь всю жизнь теперь гулять собрались.

Молча пили с Каратом до рассвета. Раз уж ночь такая вышла. Савинков собаке вина фужер, а себе водку рюмку, полными. Все боялся, ведь вот кобель этот его перепьет – так это ж вся вера в жизнь спалится, что сера на спичке. Потому как для человека простого, но вдумчивого, вера в жизнь – это порядок вещей, незыблемый, как слово «хер», как Родина… Но ничего, сдюжил Савинков, сморил хозяйскую тварюгу. Потому что не просто так, потому что задача была важная – всякая живность место свое должна знать в природе. И вообще, в мироздании, если взглянуть шире. А глядеть шире – возникла в Савинкове той ночью такая потребность. Возникла – и так и осталась, как червоточина. А дальше-то больше.

Вот после этого произошла в Савинкове какая-то подмена. Будто шестеренка, сто лет как ржавая, вдруг в нем провернулась – стало ему чудиться, что он не один на Земле. Будто ходит за ним следом кто-то. То призовет, поманит, а то и вообще, молча. Раньше были только он да Родина, а теперь ещё что-то вклинилось и стало оттого ещё тяжелее – вроде как уже и не русский стал, а какая-то помесь подпорченная.

Много раз снилась ему тётка. Она бродила по березовому худенькому пролесочку, туман застилал её ноги, но Савинков знал, что она обута в мягкие тапочки. Тётка то улыбалась, то морщилась недовольно, когда постукивала по сырым стволам клюкой. И всё приговаривала – либо пьють, либо выкинут чудь. Чудь. Пили бы уж