Граница - Виталий Леонидович Волков

Потом, когда стало темно, Савинков понял, что голос был не тёткин, а его дядьки, но просто похожий голос. А, значит, его дядька – это, по сути, та же тётка, если не видеть лица. И вот так и должна восприниматься жизнь по голосам да по сектору света, попадающего сквозь дупло в стволе. В обобщении. Дядька, тётка, ты сам – ветки одного корня. Савинковы. А, может быть, вообще все – один корень? Но тогда зачем рождаться и жить? Быть «самим»? Ему очень хотелось додумать это и даже спросить у кого-нибудь. Ночью у его кровати кто-то сидел, он чувствовал это, слышал незнакомый женский шепот, который убеждал его, что он скоро окрепнет и тогда-то и ночи конец. А он всё хотел узнать, зачем рождаться и жить, если все к одному корню.

Да только она его не слышала и всё повторяла да повторяла:

– Ты не бойся, большой человек, я тебя не брошу. А то и пойдешь ещё, вот увидишь! На танцы пойдём.

А он и не боялся. Лучше б не шептала, лучше б ответила. И не прикладывала бы к его лбу прохладное и влажное.

Савинков, видно, проспал долго, впрок, а потом полгода не спалось ему – и хоть не каждую ночь, но часто, приходила эта шепчущая женщина. Когда снег прошел, а за окном опять зазеленело, Савинков разглядел её лицо. Женщина ему не понравилась. Она была худая, молодая и, как показалось ему, легкомысленная. Танцы…

– Ты бы не ходила сюда, – сказал ей Савинков, – ты у меня душу вспугиваешь. Возьмет да улетит!

– Ой, милый мой, ты шевели, шевели губами-то! Глядишь, слова-то и выпрыгнут. А я терпеливая, я подожду.

Такое непонимание рассердило Савинкова – она всё не уходила да не уходила. Он понял, что давно не сердился. И когда он это понял, то догадался и о другом – раньше, до этого лежачего вагона, катящегося по времени из дня в ночь, из зелени в снег, а потом вновь в зеленую зелень, он как-то ведь жил! Там, в той жизни, были несколько женщин, было небо, по которому он плыл вниз головой, как поплавок, был магазин возле дома с гулким длинным коридором – там висел на крючке соседский велосипед, и Илья, возвращаясь домой, нет-нет да и крутил ладонью его шуршащее колесо – была даже с голосом тётки, да белесая девка, приходящая по ночам. Савинкову вдруг жутко захотелось жить. Жить так, как раньше, только совсем иначе. Теперь всё будет иначе – обещал он кому-то – только выпусти, выпусти меня из тесного моего дупла, отпусти из ствола моего. Напомни мне заново, как жить можно! А тот, вредный, ему отвечал: «Сам ищи, Илюша, сам! А я только объясняю».

За этим последовала странная одна ночь, когда Савинкову снилось окно. Большое окно, широкий подоконник с облупившейся краской. А за окном – лес. Сосны, сосны, уходящие в никуда их чубатые головы. И солнце, недоспелым желторозовым корольком закатившееся в щель меж землей и небом. Это был закат, но закат очень долгий – королек катился по вихрам замерших сосен с востока за горизонт неспешной размашистой дугой, будто снаряд, пущенный щедрой рукой небесного дискобола. И этой игры гигантов, этой жизни «по большому счету» невозможно было бы вынести, вместить в себя, если б не облупленный подоконник да не окно, что, как бинокль, уменьшало раскат мироздания до доступного и ручного и делало его чуть театральным, несерьезным – будто понарошку щекотали небо десятилетиями сосны. Савинкову во сне стало ясно – вот он и есть окно, и глубокие царапины на стекле утверждают степень соответствия. И ещё ему пришло на ум, что, может быть, человек – не высшее существо.

А низшее. Микроб больше может поддержать мироздание. Микроб, или дерево… Потому как человек – он лишь рукотворен, а не творец, и пальцы его грубы, и связь его с миром посредственна, потому что опосредована, нет у него дара всеобщей связи. Не дали. Родня, собака, друзья… Всё. Свой круг. Ха. Окно-бинокль. Обращающее в себя. А мир – он на тонких ниточках качается. Там главное – паучок, слабый, махонький, да ведающий, как узелок завязать-развязать. Вон он, между форточкой и солнцем шустрит… Чем больше ты привязан, тем меньше ты можешь. Но тем больше можешь влиять. А ежели не спешить, если работу эту паучью, малую да точную, помножить на бесконечное время заката… Да просуммировать по всему пути, пройденному корольком по приглаженным вечерней влагой вихрам…

Савинков понял, что понял во сне самое для себя нужное – что будет не так, иначе, в его новой, настоящей жизни, к которой он почти готов, потому как он, как и дерево, на самом деле растет от кроны к корню. Если смотреть от момента смерти. И вот при достижении этого корня она, настоящая, и начинается. И в ней не будет боле одиночества души. Вот с чего тётка-то всё по лесу бродила. Тётка с ними-то, с деревами, одна душа. Ага… А он хоронил-то себя, других чурался – видать, не зря – не то бы вышло, не то, не готов был. Потому как у деревьев, у всех, он точно знает – основа общая, Земля. А борьба видов – до такого только Человек мог догадаться. Такой же холодный и одинокий, как тот Илья Савинков, бывший. У всех. Всё у них связано. И тётка. Бедный его дядька, боящийся вспорхнуть с Родины. Девка белесая, присевшая к нему на плечо, как синичка. А и то верно – не на плечо, на подоконник присела.

Ну, жить так жить. После того Савинков пошёл. Ходил он быстро, бочком, осторожно переступал с пятки на носок – но и спешить ему было незачем. Белокурая доводила его до пролеска и шла за забор, раскачиваясь в бедрах, к больным-болезным, а Савинков на скамью, а то и вообще на землю, если сухо да тепло, лицом к деревам, и ждал её возвращения. У него возникли свои дни, от ухода её до возвращения. И за такой день, в ожидании белокурой, многое происходило – и всё по разному, но в одном направлении: в ясности, зачем жить. Как жить. Как передвигаться по бесконечной дуге заката одушевленным корольком. И не менять, а поддерживать. А когда она возвращалась, а когда наступала ночь, тогда все краски