Граница - Виталий Леонидович Волков

Чем дольше он думал, тем труднее давался ответ и тем глупее, тем опаснее становилось его положение перед ней, как будто неверным ответом можно, как на экзамене, загубить все дело.

– Как можно вот так сказать, откуда? – даже рассердился он тогда, так и не докопавшись до удовлетворительного, честного и ясного объяснения.

Оказалось, что ей только такой ответ и нужен был. Но он продолжает раздумывать над вопросом до сих пор. Хорошо, как она, приложить ладошку к сердцу и, мол, все ясно, – вот он, ответственный орган, вот она любовь, вся тут. Или, как его далекий сын, вознести перст к небу, – вон там все и вся, любовь и жизнь оттуда и через Него. А где это Он был в 1942 году, почему не присмотрел за добрейшей матерью, за ее сестрами, за ее махонькой дочуркой? Борису Ефимовичу ближе была мысль, что любовь, – это этаж собственной жизни, ее надо выстраивать кирпичик за кирпичиком, не забывать цемента, следить за ровностью кладки и за проемами для витражей. А люди принимают за любовь только ее основу, фундамент. На самом же деле фундамент, – только начало.

А еще нужны план и ось строения, знание своего места, своего смысла, – даже в любви.

Не найдя слов и смысла, он в тот день наклонился к клумбе и сорвал для нее тюльпан.

– Как вот так можно сказать, откуда? – сердито сказал он, протянув цветок.

А она приняла его раздражение за смущение. Подошел постовой, лейтенантик, сделал замечание и хотел взять штраф. Постовой был хмур, носил черный шрам через лоб. Он вернулся из Афганистана. Но узнав от нее о причине правонарушения, тоже задумался, а потом отошел, предварительно отдав честь. Она успела просто поцеловать его в щеку, и он отошел. А след смерти на лбу посветлел и расправился.

Сразу после той большой войны они, победители, могли рвать цветы от Праги до Владивостока и дарить женщинам, а женщины принимали их или дарили им; и это была любовь. Любовь, как краткий свальный грех, день в длинном году, когда все едины и открыты друг другу. Так казалось. Или таким кажется прошлое сейчас. Но он и тогда не дарил вот так сорванных тюльпанов.

Когда он прописывался у нее в Москве, паспортистка, кривая ведьма, взяла коробку конфет из ее рук, сунула привычным жестом в стол, но не удержалась от хамства:

– Что вам эти хлопоты, траты, – из Сибири в Москву. Ваша-то здесь не задержится, – себе под нос вышептала гадюка, намекая на Америку или Израиль.

Она все сделала с паспортом как надо, но дурное чувство осталось, как будто раскололся дорогой семейный предмет.

Над головой чиркнул воробей, что-то крикнул по-своему, чем отвлек Бориса Ефимовича от долгой мысли. Приземлившись возле вычищенных ботинок, птичка принялась клевать асфальт, встряхивая крохотной ватной головой.

– Дурак, мозги пожалей! – в сердцах обратился к воробью Ефимыч.

Он вспомнил, как в школе учитель биологии рассказал, будто дятлы гибнут от сотрясения мозга, потому что не могут остановиться, долбят и долбят до самоуничтожения. С таким знанием живого мира выпускник ушел на фронт, в артиллерийское училище. Для защиты от сотрясений там выдавались вата и каска. А теперь он превратился в дятла, который долбит и долбит дупло. В стекле, в стеклянной стене.

– Пшел! – прикрикнул на воробья Ефимыч, но тот только отскочил на шаг и посмотрел на человека, наклонив голову на бок.

Взгляд его напомнил о комнате в собесе, где вот так смотрела на него круглолицая сотрудница. Вместо того чтобы добиться возвращения несчастной и никчемной уже проржавевшей, скрипучей, – так, что в жилах кровь стынет, – «ракушки», он опять долбит стекло. И уйдет домой ни с чем. А что если сейчас надрать цветов, или купить бабаевских конфет на углу в булочной, вернуться в кабинет и добиться своего? Там же сами заговорили про гараж! Значит, знают, значит, читали гневные письма жены! Как он сразу не подумал, не воспользовался…

– Пойду и добьюсь! Хватит прятаться за юбку, понимаешь. И размышлять хватит! – приказал себе Борис Ефимович.

У него вдруг созрело решение: вместо того чтобы скрываться в четырех стенах, надо пойти в люди, к метро, туда, где встречается народ, выпить пива в розлив, стать похожим на местных. А потом вернуться сюда. Когда последний раз он брал пиво в розлив? В Москве, – ни разу! А дед так говорил: «Если человек один, он как колокол. Чуть заденут, так уже звон в ушах».

* * *

Клыкову надоело сидеть в собственном офисе, в выбеленном кабинете под огромным полотном взятия Цареграда, что написал его приятель художник Рябоконь. Картина еще пахла маслом. Клыков полагал, что это несло от черной шкуры коня, что возвышал на своем мощном крупе князя Олега. Рябоконь готов был отдать свое произведение Клыкову за пятерку, но тот предложил купить картину за сто тысяч, – иначе как повесишь на стенку, стыдно! Еще не было партнера или посетителя, который бы, оказавшись в кабинете Клыкова, не поднял бы глаза на золотой щит на вратах Цареграда и не покачал бы головой. Некоторые спрашивали, не Васнецов ли? Но Клыков презирал льстецов так же, как и профанов. Таких он без смущения ставил на место:

– Васнецов в Третьяковке, а Рябоконь у меня. Это, ребята, тоже художник не за пять грошей.

Клыков, хозяин нефтяной скважины, сети дешевых магазинов для провинции, носивших непритязательное название «Пятак на рыло», и многих других доходных мест, мог себе позволить снисходительное хамство с теми, кто приходил к нему. О живописи хозяин раздумывал, стоя у окна, отделяющего его двойным стеклопакетом от улицы. Он старался стряхнуть с себя тяжелое, грубое чувство дерюжной тоски, которое нет-нет да и накатывало на него. Между стеклами проснулась от луча солнца мохнатая муха. Бог ее ведает, как она туда пробралась. Она одна составила живую компанию хозяину. Свою постоянную помощницу, красавицу Петру, он отпустил заниматься землей, участком, что она недавно приобрела с его небольшой помощью. «В нагрузку будущему мужу», – шутил Клыков. Петру он держал при себе не за правильный прямой нос или строгий ровный взгляд зеленых глаз, а за то, что она не лебезила перед ним и говорила, что думает. В общем, за то, что она была не как все: наполовину татарка, наполовину немка, не пустышка, даже, можно сказать, образованная, – до работы у Клыкова успела защитить диссертацию по истории современной России. Клыков мог спорить с ней до