Граница - Виталий Леонидович Волков

бабушку, что будет война, что пора сниматься с Украины и переезжать в Сибирь. Та никак не хотела слушать. Дед никогда не поднимал на нее голос, об этом они шептались ухо в ухо, а дед даже специально прикрывал рот бородой, как будто ему, Боре, что спал ближе всех к деду с бабушкой, хуже станет слышно. Смешные! Он запомнил, как дед сказал, видно, в сердцах, что они все слепые, и один злодей другого стоит, потому не может не быть войны. Боря уже тогда кое-чего соображал, понял что к чему. Дед в сороковом умер, а бабушка так ему и не поверила. Вот и остались на Украине, не снялись…

Борис Ефимович считал себя атеистом, но по этому случаю вспоминал слова, которые услышал еще от своего прадеда совсем маленьким, «босоголовым», как говорил тот:

– Падший ниже поднимется выше!

Мало что в его глазах казалось низшим, чем доносительство, ложь и власть страха перед насилием. А то качество, что крепко осело в воспоминании о себе самом из прошлого, – оно было как раз тем самым высшим, поднявшимся из низшего. Только не мог он разобраться в этом, сформулировать яснее, рациональнее свою уверенность, что даже самое высшее личное не может быть поставлено на одну ступень с тем, что он силится, но не может определить. По большому счету, оно, высшее личное, ради общего и служит. Как ручей для реки.

Вот тут выходило у него противоречие с женой и с ее миром. Ее гости, когда беседовали, часто говорили о гуманизме. Жена подозревала в Ганзи некий оппортунизм, упрятанный за молчанием, и первая шла в наступление за гуманизм частной жизни, произнося речи о Чехове и Толстом. Он соглашался безропотно, хотя все равно ее слова не затрагивали его уверенности, что Чехов, Толстой и она сама с ним согласились бы, если только он смог бы верно, точно сконструировать фразу, мысль, собственную догадку о том, что противоречия между частным осуществлением и общим может не быть, если в качестве аналогии в существовании человека принять многоступенчатую ракету. У каждой ступени своя цель. Одна выводит в стратосферу, другая… Толстой и Чехов обязательно должны были к тому прийти. Может быть, они даже сумели ответить на вопрос, почему благородные люди не могут подняться до высшего, а как раз низшая, грязная масса, – может. Борис Ефимович усердно читал Толстого, искал у него ответ, хотя жена порой с ревностью зыркала на книгу в его руках, подозревая, что он вознамерился обмануть, приспособить классика для своей цели…

– За Сталина не станешь? Ну, тогда вообще не знаю… Никакой благодарности, – растерялся Сатин., – Он тебе ордена, а ты ломаешься. Эх, попортил вас Горбатый!

Пьяница, продолжая речь, шагал, но не к отказнику, а к рыжему, и вдруг, оказавшись вблизи того, с проворством, которое невозможно было в нем угадать, залепил левым кулаком в лицо.

– Ну чта, будешь уважать победителя? – выкрикнул драчун.

Теперь он блатовал, вместо «о» намеренно выговаривал «а». Левый кулак он держал далеко впереди себя, а правый оставил у бедра, показывая, что вот если он им вмажет, то второй раз рыжему на ногах не устоять. Бориса Ефимовича охватил вселенский ужас, – вот сейчас и произойдет то, чего он боялся как раз во «вселенском» смысле (с точки зрения его ограниченного кругозора и представления о Вселенной, если и расширенного, то отнюдь не талантом или образованием, а жизненным опытом, – так считал он). Обиженный молодой мужчина, силу в котором природа даже не потрудилась спрятать, ударит в ответ, пришибет, это будет справедливо, но как же неправильно!..

Рискуя надорвать колени, мышцы, мениски, связки, что там еще есть, – Борис Ефимович бросился на рыжего, схватил его за руки:

– Не бейте его, не трогайте!

Рыжий встряхнул руки, освободился, но отступил:

– Да я и не собираюсь никому праздник портить.

Но Сатин сбоку немыслимым чертом возник из-за спины Ганзи и снова ткнул кулаком рыжего, достал по губе.

– Брезгуешь бить? На тябе! На тябе! Бей в ответ! Брезгуешь? Нас всякие били. Нас били, мы крепчали!

Борис Ефимович снова повис на рыжем. Через колкий пиджак он ощутил, как напружинились гневом и сразу обмякли мышцы этого человека. И еще он понимал, что рыжего бьют за него, кулак в морду предназначен его лицу, но летит он не туда, куда нацелен, – ради сохранности чего-то большего, чем он сам!

– Отцепитесь! Все. Хватит. Не подниму руки. Мля, попил пивка, – прогудел рыжий., – А ты уймись, отец-мордобоец. Ведь зашибу, потом сам себе не прощу, – в голосе рыжего трудно было угадать и крупицу шутки.

Борис Ефимович встряхнул руки непроизвольным брезгливым жестом, словно на них остался чужой пот. Встряхнул и, не оборачиваясь, пошел отсюда, стараясь больше не слышать ничего, кроме быстрого, словно спичка о коробок, шарканья собственных подошв по наждаку асфальта. Только перейдя дорогу, он понял, что даже не оглянулся по сторонам, и был бы наверняка сбит, если бы не праздничная пустота…

* * *

Клыков шел следом за ветераном, но никак не мог его нагнать. Вот что значит сидеть в офисе! Петра опять права: прежде чем рвать в президенты, проверь сердечко и поменяй коньяк на морковный сок.

Несколько раз он окликнул человека, но тот не слышал. Зато Клыков слышал, как позвякивали при каждом шаге медали. Когда он станет первым лицом, гарантом конституции и национальным лидером, то законодательно установит право ветеранов той войны сидеть при исполнении гимна, а орденоносцев и членов их семей освободит от бремени коммунальных платежей.

Скула ныла. Кулак такого вот орденоносца попал костяшкой точно на нерв. Но Клыков испытывал вовсе не досаду, а, наоборот, какую-то надежду. Молодец орденоносец, есть еще, чем дать! Но таких он много повидал. В Москве уже меньше, а в провинции еще живы. Зато второй ветеран Клыкова зацепил. Вот таких совсем нет. В глухой спине, упрямо уходящей от него, он видел своим мужицким точным глазом нечто несгибаемое и окончательно чуждое ему самому, его государственной идее и нынешней России. Парадокс российской истории, – то, что больше всего нужно, обязательно помешает в пути. А потому непременно окажется в категории «щепок». Тем сильней овладело им желание нагнать старика. А там уж, может, выйдет знакомство к его, клыковской, пользе. Может, уговорит он орденоносца стать его доверенным лицом, поработать за него на выборах, дай бог тебе еще пяток бодрых лет, старик!

Он удвоил шаг и нагнал ветерана.

* * *

Петра сказала Клыкову, что поедет на участок с новым ее приятелем. Но оказалось, что тот