Граница - Виталий Леонидович Волков

окунули. При раке надо замедлять, стагнировать, возвращать! Это знает любой знахарь, только не новые вожди. Россию надо деиндустриализировать, вернуть назад, вернуть идею и закон, а потом снова заново развивать. А это могут только военные, – аргументировал Клыков, совсем уж путая Петру.

Клыков не считал себя сталинистом, он считал свое политическое мировоззрение более сложным. Поэтому требовать, чтобы оно сразу стало всем понятным, было бы нелепо. Как же, с одной стороны, – сталинизм, рак, с другой, – портрет в кабинете. И Клыков не ленился раз за разом объяснять Петре свое видение:

– Россия может существовать только как сильное государство. Иначе ей кырдык. Как Югославии. Наша география, – кость в горле Запада, а наша логика существования противоположна западной. Кроме того, наш успех означал бы не единственность их пути. Поэтому объективно Запад будет ломать государство российское, где и как только сможет. Но сильное государство такого размера, национального состава, таких искушений, соблазнов, таких центробежных сил может держаться только на сочетании железной руки и уважения. Либерализм у нас обязательно оборачивался каким-нибудь бунтом или фашизмом. И так будет, пока не укрепится закон. Но только не тот, который на бумаге, не тот, который так навязывает нам Запад, зная уже, что их-то закон пуще войны ослабит нас, а тот, который вспомнится и созреет в мозгах людей. А пока его нет, пока путь к нему далек, пока время наше, – безвременье, а в умах, – смута, необходим переходный период, сила и терпение в отношениях со всеми нашими кавказами, и твердое ядро, – русская Россия. Москва погибла, Москва, – гангрена. Я разнесу столицу на три, четыре, пять городов, я соберу кадетские корпуса из беспризорных, где буду внушать законы достоинства. Военные быстрее других учатся дисциплине и правилам чести, и, если заняты делом, меньше увязают в политике. Я стану поощрять потомственных бояр, я стану сажать в тюрьму ментов и налоговиков, – каждого десятого, только при подозрении. За хищения и тунеядство, – расстреливать. А потом, когда подрастут мои кадеты и бояре, я им передам власть. Пусть проводят индустриализацию.

– О, ты надолго собрался в президенты, Клыков! А что ты будешь делать с оппозицией? С правозащитниками? С журналистами, которые будут называть тебя рыжей бедой России? – подначивала его Петра.

Она приводила недалекие исторические параллели, которые призваны были убедить шефа, что его конструкция, – это фашизм. «Обыкновенный фашизм», – так и выражалась она, напоминая, как какие-то ребята уже построили общество, где нет буржуазной, лживой, продажной морали, нет порождающего ее тлетворного духа, а справедливость рождается из осознания единства, когда люди одной расы чуют друг друга, как волки одной стаи.

Клыков тогда не мелочился, не погрязал в исправлении неточностей, простительных выпускнице исторического факультета. «Это, детка, не фашизм, а нацизм. Это совсем другое, далекое от фашизма, как Советский Союз Сталина от Советской России Ленина и Троцкого», – мог бы он парировать, но не делал этого по той причине, что считал подобные повороты диспута чересчур теоретическими. Дело ведь не в том, как и что назвать. Любое зло, – оно же, с другой стороны, выходит благом; и наоборот. Джугашвили вдоволь покосил косой смерти по Руси, разве спорит с этим Клыков! Но вот беда: окончательно победить Сталина сейчас, развенчать, – значит, разрубить тот последний единственный обод, сжимающий Россию в единую историко-географическую общность, которую иначе называют нацией. Этот обод округ бочки, – переживание Победы. Победы в великом испытании. Да, он не идиот, он не хуже Петры понимает, что Победа и Сталин связаны ложной и лживой логикой. Но уничтожь ее в народном сознании, – воцарится полная пустота, потому что человек с самого детства не может нормально существовать без поощрения и осознания успеха. Ведь не от низости и привязанности ко лжи так упрямо противится тому развенчанию народная душа, уверял Клыков. Это не по Джугашвили она воет ночной волчицей, а по последнему своему, пусть жуткому, пристанищу. А те, кто этого не улавливает, не чувствует, лишены пуповинной связи с народным телом, пусть даже они справедливы и честны, справедливее других. Вот и выходит тогда, что самые справедливые, – самые губители и есть. Развенчатели злодея и причиненного им зла, – они же и разрушители, потому как зло, – это тот дом, в котором только и может родиться настоящее добро. Если того не понять, то никогда народ этот не вывести из состояния гражданской войны, по убеждению Клыкова, до сих пор не закончившейся, а только приглушенной величием Победы.

Кому-то все равно, и пусть бы распалась Россия… Кому-то, только не ему, Клыкову. Вот и ответ Петре о правозащитниках. Будут правозащитники. Он с ними сам будет общаться, пусть ему доносят правду. Вреда тогда меньше. Но от народа их надо держать подальше. Пока. Пока правотворчество не от неверия, а от веры не пойдет. Петра, – она девочка правильная, ей жаль щепок, которые снова могут полететь. А ему самому? На этот вопрос Клыков пока не готов был себе ответить. И это его мучило, как будто сам в себе он усматривал недостаточную готовность к миссии, собственную слабину, что уравнивает его с тысячами теоретизирующих болтунов. Клыкова могла приступами охватывать тоска. Это случалось, когда в обычной его деятельности возникали каверны, и жернов мозга принимался накручивать обороты, все перемалывая и измельчая зерно этого вопроса, – готов ли он жертвовать щепками, – и так уже превращенного в муку, а все равно не ставшего пылью. И тогда ему срочно требовалось дело, выпить… или еще что-то.

Сталин в кабинете должен был появиться как раз к 9 мая. Но Рябоконь исчез. Запил, мерзавец, не вернулся из Швейцарии, пропивая предыдущий гонорар. Пустая белая стена, уже отведенная под Ялту, и тучная муха, без всяческой надежды на исход и волю упорно ползущая в поиске выхода, – ведь как-то она туда попала! – разбудили в Клыкове воспоминание о приступах тоски; он решил немедленно оставить офис и пройтись в одиночку, без охранника, без авто, туда, к народу, к метро.

* * *

Бориса Ефимовича ноги привели к перекрестку двух больших улиц, – Майской и Изумрудного бульвара. Майскую улицу он не любил. Тоску наводила серая, потрескавшаяся асфальтовая колея, покорно несущая на своем горбу трамваи, троллейбусы, густые массы машин. Зато бульвар ему нравился старыми сталинскими домами, за своими торсами прячущими просторные зеленые дворы. И то, что движение разделено на два встречных потока большими, непричесанными деревьями, тоже нравилось. Эти деревья, липы, представлялись постовыми советских времен, они, молчаливые и уверенные, жезлами разводили движение автомобилей. Когда жена с гостями заговаривала об Окуджаве, об Арбате, где она раньше жила, и где, у Грауэрмана, как