Граница - Виталий Леонидович Волков

выходило, родились все знаменитости и ее дочь, а гости на миг прикрывали веки, Ганзи тоже щурился, но вместо Арбата представлял Изумрудный бульвар поздней весной. Но и зимой, и по осени этот бульвар мирил с Москвой. Зря, считал Ганзи, жена не признает за ним лирической жилки. На фронте был у него шофер, Василий Василенко, так тот ни одного стиха в жизни не прочел, кроме как в школе. Зато как лирически он копался в моторе! Как разборчиво и с любовью крыл матом всякие его запчасти! Ганзи мата не терпел, а тут даже получал удовольствие почище любой поэзии. Но разве означает лирическое, что сразу душа нараспашку? Вовсе нет…

Ноги вели к перекрестку, и чем ближе, тем больше усиливалось на сердце беспокойство, как бы вот-вот не случилось чего-то неправильное. Позвякивание собственных медалей при каждом шаге вызывало раздражение, он старался унять его и выровнять шаг, но не справлялся, и оттого казался себе нелепым и старым. От перекрестка доносились людские голоса. Там, где пуховая дымка бульвара коротко брала под свое крыло серый выход из метро, киоски с цветами, газетный лоток и палатку, кто-то спорил и скандалил.

– А вот налей мне бесплатно! Нет, налей! Прояви уважение, сынок! – декларировал, как на сцене, один голос.

Он не выпрашивал, а требовал, да еще настырно, с претензией, как будто забрел сюда горьковский ночлежник Сатин, утверждающий, что человек, – это звучит гордо.

– Послэзавтра пэй, отэц, сколько влэзет. Сегодня, – плати, потом пэй. Праздник разве бывает от земли до нэбэс? Всэму свое мэсто, – возражал другой.

– Нет, сегодня лей! Сегодня ты мне за Иосифа Сталина лей, грузин! Девятого мая мне и так нальют, мне тогда все нальют, чхать мне девятого на твою…, – проситель сдержался или вдруг мысль его перескочила на другой берег, уцепившись за приближающегося к палатке орденоносца.

– Эй ты, молодой, – перекинулся скандалист на другого, рыжеволосого битюга, лениво стоящего между газетным киоском и палаткой, словно в сомнении: хочется ему пива или чтива, – проспонсируй ветерана. Смотри, рыжий, сколько за тебя повоевал!

Ганзи с ужасом увидел, что посетитель указывает на него! На груди у самого скандалиста он различил колодки, орден Красной Звезды и медаль «За Берлин». Он бы прошел мимо, как будто никогда не думал о пиве, но палец человека целился ему прямо в грудь. Теперь и «грузин», и ленивый рыжий смотрели на него. Улицы, только что безлюдные, ожили, так что казалось, что к палатке сходится народ, вся Москва глазеет на него и чего-то ждет именно от него.

– Кто за пивом крайний? – как можно увереннее постарался произнести Борис Ефимович, хотя никакой очереди не было.

Взглядом он уперся в асфальт, а сам угадал в собственном лице появление того упрямого и обиженного выражения, которое знал за своей женой.

– Крайних нет! Ха-ха! – подхватил тот, кого он про себя нарек Сатиным, ему бальзамом на душу пришлась советская фраза., – Это же надо, «кто крайний»! – густой факел, обдавший нос и щеки Бориса Ефимовича горячим перегаром, сообщал о том, что Сатин уже давно «на подсосе».

– Рыжий, что смотришь? Налей-ка нам, победителям, за Сталина. Видишь, грузин жидится!

– У меня есть деньги, я заплачу сам, – выдавил Борис Ефимович и густо покраснел.

«Сейчас полезет драться! А куда мне драться с такими коленями…» Но сразу пришло в голову, что раз он ушел на фронт в восемнадцать и в сорок первом, то Сатин младше его года на четыре. Иначе не успеть тому к Красной Звезде. Что же у него, колени здоровее от водки?..

– Подходите, уважаэмый, я вам так отпущу. Зачэм сам! – вмешался продавец пива.

– Нет, не нужны нам твои подачки! – не хотел уняться Сатин, – пусть рыжий кошелится. А то пропадать России!

Рыжий так и молчал, только заалел лицом, как это бывает с людьми, наделенными белой веснушчатой кожей.

Борису Ефимовичу стало неудобно перед ним, и он, собравшись с силой, сказал то, что лежало на душе, но чего никак не следовало бы произносить здесь.

– За Сталина я пить не буду.

Губы его опять при этом вдруг одеревенели предательски, как в собесе.

С женой у него имелась постоянная тема для споров. Когда та хотела его задеть, она сообщала, что ему следовало бы быть сталинистом.

– Ты до мозга костей советский человек, Боря, – медленнее обычного в минуты семейных обострений начинала она, – мало тебе личного, тебе общественное единение подай. Великую стройку! Что ты глядишь на моих родственников как на врагов народа?

– Не гляжу я на них, что ты, в самом деле. Приличные люди, понимаешь…, – раз за разом вступал он в такой разговор, испытывая обиду уже от одной только несправедливости упрека, ведь к двоюродным братьям и племянникам жены, всем докторам и доцентам, он очень даже уважительно относился. А то, что глядел порой букой, – так оттого, что рядом с ними видел себя косноязычным и малознающим, если судить с точки зрения широкой эрудиции.

– Да. И порядочные. В том, что позже войны повзрослели или родились, они не виноваты. В эвакуации тоже, кстати, сладко не было. А теперь они живут без скуки. А ты все молчишь, все хмуришься, как будто ждешь другой жизни, где тебе единомышленники разговориться дадут. Трудно тебя понять. Ты-то сам чего хочешь?

– Да я разве кого виню? Хорошие люди. Что ты опять?.. Будь она, эта война, проклята! – сердился тогда и он.

Она его не понимает, а объяснить он не умеет. К тому же, выходит, еще и лжет ей, потому что война, конечно, проклята им за те нестерпимые потери, которые понес он сам, его друзья, его знакомые, понесла вся страна и даже весь мир, – а все равно, потом, позже, и даже по сей день (и это угнетает больше всего) он сходился и сошелся с собой на том, что та проклятая война осталась единственным переживанием, которое возвысило пьяное и разрозненное людское море до какого-то другого состояния, до высшего качества. Какого именно, – этого он, как ни тужился, не мог определить, но весь личный опыт говорил, что это состояние было высшим пиком, – и по сравнению с нынешним, и по сравнению с прежним, ему предшествовавшим. Как ледяная скульптура, обелиск, из воды поднявшийся и в воду же ушедший, стаявший. Ему было удивительно, что такое качество общей высоты и прозрачности возникло не из родниковой, а из самой грязной, самой сточной воды, замешанной, как считал он, на крови, на лжи сталинщины. А она, жена, называет его сталинистом! Вдвойне обидно. Еще в конце тридцатых его дед убеждал