Граница - Виталий Леонидович Волков

А сам он, Савинков, был деревом. Только не березой-девкой, а другим, с мужским нутром. Он отвечал тётке, поскрипывал на ветру ветками – врешь, тётка, есть душа-то, есть. Но она не слышала, только постукивала да простукивала, как старая докторша пневмонию в легких. На том сон и заканчивался.

Да, между снами была у него женщина. То ли год, то ли пять. Поселилась у него, пожила, да и пропала, как сон – зимним вечером одела шубу свою из зайца да ушла в снег. Снег был тяжелый, вязкий – запомнил Савинков. Вместо прощания женщина сказала – всё в тебе хорошо, Илья, не бьешь, в душу не лезешь, как в срамное место, и мужик ты сочный, ей богу. А жить с тобой – что камень в гору тащить. Затаившийся ты. Как и не живешь, а только ждешь, когда же жизнь начнется… И хрень эта вся английская – как с нерусским спишь.

– Ты погоди, – вырвалось у Савинкова, но было уже поздно. Из такого снега кто ж вернется?

Английский-то вот к чему – после той поездки в Ростов да после ночи с догом принялся Савинков отчего-то за английский. Сидит дома после работы да учит. А на кой хрен – и самому невдомек. Но это так, к слову.

Да, позабыл совсем! О слове-то! Мало ему английского, так он, бывало, придёт, ботинки только скинет в прихожей, и прямо в куртке своей кожанке к окну. Встанет да смотрит, как там люди ходят. Считает – сто налево прошли, к метро, значит, а направо, то есть к магазину – аж триста. Неравновесие выходит. Вроде приливов и отливов. Как луна – значит, к магазину прилив.

Стал Савинков думать о законах жизни, но это выходило с трудом да со скрежетом. Материя – она, понятное дело, по законам физики живет, и никуда ей не деться. А человек? Человек – иное. В человеке что главное? Сколько прожил да сколько родил, так? С точки зрения биологии да статистики. Ну ведь так? А ведь и то, и другое от него самого зависит. Потому как мыслит. Вот он, Савинков, ежели б не мыслил, до ста лет бы прожил, порода у них опять же здоровая. А ему, гляди, скучно. А уж детей-то – ого-го сколько. В потенции-то! Коли б не тоска эта нутряная да раздумчивость. Потому что опять же вопрос – а зачем?

Значит, мысль освобождает от физики. Человека. А вот взять собаку? Или дерево? Может, чем больше её, мысли, тем меньше физики? Вот тут, может, самое четвертое измерение и скрывается? Длина, ширина, высота – с этой-то байдой всё понятно. А четвертое – свобода. От физики.

Савинков думал. Может год, может – пять. Учебников физики натаскал себе, в четвертое измерение полез. С Эйнштейном спорить. Нет, права была тётка… Вот, говоришь, время! А спорил с Эйнштейном-то! «Так, – говорил про себя, – мыслю: время – это для грузов неодушевленных. А для одушевленных – мысль. Вместо времени. Чем больше мысль, тем больше свободы от времени. И от физики. Вот как!»

С Савинковым в Москве уже не пили. Тяжко с ним пить стало. Вроде, тот же мужик здоровый, а как чужой стал. Муть в нем какая-то появилась, сидит, молчит, а в глазах муть эта, заумь. Народ, он на такое чуткий.

– Отстраняешься, Илья! – как-то сказал ему на работе начальник, отставной майор.

– Отстраняться – не сторониться, – отвечал Савинков, но майор настаивал – «Отстраняешься!» – и хмурил брови.

Второй раз Савинков отвечать не стал, а только взял за свой счет да и в Ростов. Был март, Москва чавкала снегом, но в поезде было душно и вскоре запахло родиной. Казачки-соседи хрустели солеными огурцами и смачным репчатым луком, да поругивали жидов да «чехов». А как же, март ведь, весна!

– Абрамыч, – говорили, – чехов-то пробашлял, о! А теперь самому – кирдык, вот мы, теперьча, у чехов вшей-то погоняем!

– Не, куда. Москва продаст, те говорю, что рупь даю.

– А и то. Ого, ты лей в аккурат, а то расплеснешь. Чай, не из крана добро-то.

Савинков прислушивался к стуку колес и к этим покатым чехам. Пить не хотелось и, даже того больше, возникла, возможно, впервые в жизни, грусть – грусть от мысли, что Родина – это не само по себе, это не одна кожура, но и мякоть арбуза. С косточками, с гнильцой. А косточки – это вот он, да они, казачки эти. И скучно. В Ростове Илья намеревался пробыть с неделю. Но вышло иначе. Прямо с вокзала он направился к дядьке, троюродному брату отца. Он уже подходил размашистым шагом к дому, когда на него, навстречу, бросилась огромная псина. Савинков уже собрался бить зверюге кулаком в нос – мало чего у неё, у зверюги, там на уме, да и времена такие – но признал в ней выпивоху-Карата.

«Это ж надо, жива ещё тварь-то! Тогда ведь в летах был, а годов сколько прошло, ух! Да к тому же дог. У догов этих вообще век короткий. И цирроз его, кобеля, не взял…».

– А он, Илия, пить-то бросил. Оттого и тянет лямку-то. Долгожитель, – объяснил хозяин Савинкову и похлопал Карата по холке, успокоил, мол, свои идут, свои.

Вот тут, прямо на месте, утерял Савинков охоту к питью. Не из охоты пожить подольше – и так-то сколь долго, о том говорили уже, а из гордости, что ли. Собака может, а он-то что же?

– Сдал ты, Илюша, сдал. На родину приехал, а как не родной. Жениться тебе пора. А то вырождаешься – смотреть больно, – огорчался дядька. – Давай хоть по малой, ну хоть по 150.

– А ты вот мне скажи, Алексеич! Родина… Вот коли б жил ты вечно – нужна бы она тебе – Родина?

– Ишь какой… А с чего это – вечно? Решил, раз завяжешь, протянешь дольше?

– Не, дядька, ты не путай, я сам путаный. Вот, думал, умирает человек – так останется что? У кого душа останется, а у кого, значит, Родина. Как гусь на блюде. Нет, как пенек, где зарубку о нём сделают, чтобы вспомнить-помянуть потом, мол, значит, жил, вроде, такой-эдакий. Не безродный, значит, а в общаке. Ну а коли вечно жить, то зачем она тогда, Родина?

– А где ты ещё нужен-то, чумной? Вон ты на Москву подался, к нерусским, а теперь что? Нет, Родина – это чтоб понимали тебя. Ну и поминали.

– А как же ты