Граница - Виталий Леонидович Волков

Виктору вспомнились женщины, встреченные им за годы созидательной жизни (употреблялось когда-то «там», в советском далеко, такое понятие, как «созидательная жизнь», такое же оптимистичное и многое оправдывающее, как теперь здесь – «приверженность демократии» или «толерантность» – созидательная жизнь считалась отличающейся от иной жизни, и за это ей, то есть созидательной жизни, присваивался более высокий статус). Женщины созидательной жизни тоже были по-своему «созидательными». Может быть созидательным бокал богатого вина? Тбилисский старик в красном шарфе, свысока глядя на тебя, молодого московита с гитарой за спиной, и с ласковым достоинством – на твою жену, вставшую чуть позади, и от смущения приобнявшую тебя за талию, а красивую, коротко стриженую голову положившую тебе на плечо, – так и сказал, высоко подняв локоть, как будто к губам поднес не стакан, а горн – на земле созидательным может быть только вино из винограда, что поднялся под солнцем в ласковых, терпеливых руках. Только вино и только женщина. И Виктору вспомнились не слова и не чувства. Пришли лица, плечи, волосы, бедра, груди. Запахи духов. Выражения глаз. Вкусы белых, розовых и красных вин, сухих вин. Вспомнился даже он сам, каждый раз как будто другой, вновь созданный после прикосновения губ, сохранивших вкус винограда. Вновь созданный, он подобен сам себе. Подобен земле от Тифлиса до Иртыша.

Как ты оказался в Кельне? Как ты столько лет считал себя тут свободным, а в одночасье перестал? Ты и свободен. От всяческих обязательств. Только не удалось стать свободным от себя самого. Свобода от родины должна освободить и от себя самого. Но что-то пошло не так. Существует естественный ритм дыхания. Он задан богом ли, отцом или матерью, или продиктован циклами Солнца, Венеры и Луны. Дышишь вот так, в такт с этим ритмом – это высшая свобода, хотя можно дышать и иначе, от ума, под прессом искусственного дыхания, дышать, как надо дышать, чтобы успеть за семь секунд стометровку, или марафон за шесть часов жизни. Или по-собачьи, выдыхая на каждый шаг, на каждый удар, как дышат «зеленые береты», брошенные на захват дальнего вражеского монастыря. В журнале у доктора Дитриха прописано такое упражнение, которое сродни медитации – надо постараться сознательно, от ума, дышать так, чтобы совпадать с ритмом того самого, естественного дыхания. Пол минуты свободы как осознанной необходимости. Ты, оказывается, исполнял это упражнение пару десятков лет! И вдруг обнаружил, что тянешься за поджарыми бегунами в хвосте какого-то очередного марафонского забега… За очередным призрачным призом. А вручит его хромой Черный человек… Он подойдет, ковыляя, к пьедесталу, и произнесет скрипучим голосом недолгую речь. Он скажет так: «Уважаемые дамы и господа! Я поздравляю вас, беговая дорожка закончилась, Вы – на финише. Вы на финише свободного забега. Вы бежали в разные стороны, а прибежали вместе и сюда. Все, что начинается полным, заканчивается пустым. Я вручаю вам пустоту. Настоящую, черную пустоту. Дыру в моем зубе. Спасибо за ваше старание и за вашу готовность жертвовать собой ради нее».

Зачем тебе с ними, инженер?

Как ты вообще с ними оказался? Ты когда-то блистал. Ты был полон задумок и даже замыслов. Тебе, худощавому пареньку с курчавыми светлыми волосами, прочили ясное будущее, и профессора в институте уважительно называли тебя «наш Циолковский». Потом твои выдумки испытывали на передовом экспериментальном заводе, и ты проводил в КБ недели на чае с сушками. Это ведь было хорошо! Кому-то ты был нужен. Семье? Ее не было. Космосу? Зачем медведю карабкаться на высокое дерево? За медом? Нет, это не наш путь, отвечало армянское радио. К звездам. Армянский медведь хочет быть ближе к звездам. Нет, от страха перед грузинским медведем, возразило грузинское радио… А русское радио? Зачем верблюду два горба? Потому что жизнь – борьба. Так отвечало русское радио… Кто здесь это поймет? Советский анекдот… И зачем им тут это понимать? Про армянское радио, зачем? Нет, конечно, космосу как таковому ты был нужен не настолько, насколько космос казался нужным тебе. Тогда кому? Родине? Родины не стало. Вот в чем все дело. Она, от Тифлиса до Иртыша, в одночасье стала необитаемой. Вдруг ее выбило изо рта, как зуб. И ты, «нашци-олковский», освободился от нужности. Освободился. Вот ты здесь. Никакого космоса. Только земля. Желтое поле рапса, синий лес, сочное зеленое небо. Маленький человек. Ты приехал доживать в благополучную ровную страну. Поработал тут для порядка, заработал на то, чтобы оставаться скучающим русским барином в Европах, а не исключительно социальным иждивенцем. Заработал на иронию. Не больше. Думал, на свободу. Оказалось, нет. Совсем немного лет иронии, и ты, «нашциолковский» – теперь ленивый пухлый скептик, без определенного рода занятий, без какого-либо прикладного таланта и даже без дурных привычек. Бросившие курить полнеют…

* * *

Один остался незакрытый счет. Один незакрытый счет к нему у Германии. Ясно, чего не хватает для честного прощания. Вот уже в гости из окна заползла ночь, ночь тяжелая, полная теплым влажным духом, ночь в предчувствии потепления, идущего с океана, от Атлантики. Была глубокая ночь, когда Виктор набрал номер доктора Дитриха. И тот ответил. Вроде бы, Виктору было все равно, но нет, он смутился. И хотя приветствие вышло из-за этого скомканное, разговор все-таки случился. И даже показалось Виктору, что его голос в неурочный час Оливеру не в досаду.

– Что, уезжаешь? Не можешь больше нас терпеть? – с новой, особенной, насмешливой и самопожирающей прозорливостью, перешел к сути немец, едва они закончили со сложным приветствием. А Виктору подумалось – что у русского, что у немца, что, видно, у японца страдание способно обострить тонкость восприятия. Хотя откуда ему знать про японцев? Может статься, японец – позвони ему ночью соавтор позора – выкрикнет «бонзай» и вспорет себе брюхо со счастливой улыбкой осуществления на тонких, нарисованных фиолетовым, губах!

– Ты угадал. Я не спрашиваю, как ты?

Не захотелось Виктору сдавать фрау Шпеер. И другого не захотелось – откровенного ответа. Оливер согласился не усугублять ночь расспросами.

– Не спрашивай. По большому счету, ничего нового. Был доктор, есть доктор. Были зубы – и есть зубы. И будут. Но… Но отчасти ты вышел правым, сам того не ведая.

Дитрих замолчал, то ли задумавшись, то ли предложив собеседнику самому вспомнить и дойти своим умом до ответа. А Виктору стало жаль Оливера. Он представил себе худого, аскетичного яйцеголового мужика, одного, а кругом него – зубы. Мосты, коронки, зубы.

– Ты один? – противореча самому