Сезон радости - Леонид Кириллович Иванов

малярами в ПТУ в город, в лучшем случае — поварами в заводские столовые. Опять же после ПТУ. Но столько поваров стране не надо. Ребята трактористами в колхозе работают, а девчонкам только на ферму. Вот тебе и вся династия, и все секреты мастерства. Думаешь, старые доярки в восторге от того, что их дочерям приходится на ферму работать идти, вставать на утреннюю дойку в четыре часа, вечером работу заканчивать ближе к полуночи, а днём успеть дома по хозяйству всю работу сделать, детишек накормить, обстирать, к школе приготовить. Вот я, например, ни за что не хотел бы, чтобы мой сын тоже в газету работать пошёл. Про дочь уже и не говорю. Помнишь, ещё Ленин писал, что журналистика — это самая каторжная работа. Вот и я не хочу, чтобы мои дети когда-то на эту каторгу попали. В лесопунктах ещё есть комната для приезжих при конторе, а в колхозах ничего подобного, и не везде на ночь приезжего пускают. Есть у нас одна деревня, то ли староверы, то ли сектанты какие, там чужака в дом не пустят, даже воды не подадут. Люди очень работящие, но скрытные. Говорят, так ещё до революции жили, а кому молятся, и молятся ли вообще, никто не знает. Председатель сельсовета из своих, председатель колхоза — тоже, учителя и агроном с ветеринаром свои. В партию не вступают, пытался райком к ним партийного председателем направить. Едва предлагать стали на голосование, весь народ из клуба ушёл. Так ихнего и оставили. Я там осенью в командировке был. Как раз на бездорожье попал, двадцать километров по болоту пешком прошёл, ночевать в стогу сена пришлось. А холодно уже было, околел как собака. А ты говоришь — люди добрые. Я со зла такого хотел понаписать, а у них всё отлично. Намолот самый высокий, справились вовремя, даже лён без шефской помощи со стлищ подняли. Фермы к зиме отремонтированы, надои высокие, кормов в достатке. Короче — порядок идеальный. А написать не о ком. Никто с чужаком разговаривать не хочет. Тем более, с корреспондентом.

— Может, хлыстовцы?

— Может, и хлыстовцы. А это кто такие?

— Ещё Куприн и Мельников-Печёрский про них писали. Кстати, поэт Николай Клюев — тоже.

— Не читал, — честно признался Сергей.

— Интересно бы познакомиться. Я думал, их уже и нет нигде. Вроде при Никоновской реформе в Сибирь подались как старообрядцы. А оказывается, здесь тоже живут.

— Честное слово, не знаю, кто они, но ехать туда больше не хочется. Там такая тоска! Хотя и здесь не лучше. Тоже тоска смертная! Тоска, когда не видишь перед собой никакой перспективы. Да и в депо было не лучше. Ну, стал бы я там начальником смены, и то вряд ли. Опять же сначала надо было бы в партию вступить, потом институт железнодорожный закончить. Всё равно — потолок. Это у вас там не захотел в одной газете работать, в другую перешёл, с университетским образованием в любой город уехал. Вон в журнале «Журналист» постоянно в разделе вакансии то туда приглашают, то сюда. То в областную газету, то в республиканскую.

— Но ты, же можешь состояться как писатель.

— Ерунда всё это! Писатель районного масштаба. Вот так и буду всю жизнь кропать тексты с потугами на рассказы. Как Кузя наш со своими виршами. Вот перспектива! Два графомана в одной газете. А после смерти будут судачить, называя с иронией непризнанным гением. А какой гений! Просто рядовой неудачник, каких миллионы. Только не все, наверное, так сильно переживают эти свои неудачи. Я же понимаю, что большой писатель из меня не получится. Для этого надо жить, если не в Москве или Ленинграде, то иметь там сильных покровителей, чтобы публиковаться в толстых журналах. Отсюда этого не сделать. Это первое. И второе, даже не знаю, говорить ли тебе… — Сергей отвёл взгляд в сторону, довольно долго смотрел куда-то в угол, потом тяжело вздохнул и продолжил: — Тема у меня не та. Хотя, может быть, и не тема, но название очень неудачное — это точно. Настолько неудачное, что рукописью заинтересовались в КГБ.

— Да ладно тебе! Тоже мне диссидент из медвежьего края, — недоверчиво сказал Вадим.

— Вадик, ты не смейся. Я этого никому не говорил. Был бы ты наш, здешний, я бы и тебе не сказал, потому что дал обещание, что тот разговор останется между нами. Знаешь, если бы это было не до твоего приезда, я бы подумал, что ты никакой не практикант с журфака, а кагэбэшник. Но в том-то и дело, что всё произошло почти за месяц до того, как ты у нас появился. Я даже сначала думал, что тебя прислали последить за мной. Вот ты сам подумай. Приезжает незнакомый человек, которого никто никогда у нас не видел и не слышал, начинает работать в редакции под видом практиканта, а сам года на три-четыре старше студента второго курса. Согласись, есть вопросы.

— Ну… — протянул Вадим, не зная, что ответить.

— Вот то-то и оно, что ну. И писать ты начинаешь не информации, не репортажи с ферм, а ездишь к тем, о ком нам изначально было запрещено писать. Вот ты с кем в районе встречался? Давай считать. С ветераном войны, который был в плену, отсидел за измену десять лет, это раз. С разжалованным и отданным под суд военного трибунала моряком, который потом служил в штрафбате, это два. С репрессированной и сосланной в наши глухие края финкой — три. С потомком известного графского рода — четыре. С каким-то колдуном, который, может быть, тут медленно народ травит. Согласись, что наводит на некоторые размышления. Тем более, после того как со мной капитан-кагэбэшник побеседовал о моём творчестве, в котором увидел упаднические настроения, критику советской действительности.

— У тебя что, действительно — критика советской действительности?

— Да какая критика? Понимаешь, я, можно сказать, про отца своего написал. Был машинистом, потом начал пить, перевели в депо, потом попал под поезд. Сечёшь? С магистрали — в тупик. Я ведь не о том, что наша страна идёт по магистрали в тупик. Я о конкретном человеке, а они в этом антисоветчину усмотрели. А после такого клейма какой журнал хоть что-то моё возьмётся печатать? Сергей Викулов в «Нашем современнике»? Да, его Дмитрич называет совестью нации. Он многим вологодским помог выйти в большую литературу, он не боялся печатать Солженицына, да и того же Абрамова с его деревенскими романами. Тоже, между прочим, не самыми восторженными. Валентина Распутина опять же. Но,