Сезон радости - Леонид Кириллович Иванов

И опять расплакалась.

— Скажите, Антонина Игоревна, а он никакой записки не оставил? Или, может, что говорил Вам перед самоубийством? — вклинился в разговор Николай Семёнович.

— А чо бы он мне говорить-то стал? Што стреляться задумал? Дак эть про такое не говорят. Ежели кто што задумал, дак молча сделает. Да миня и дома не было. Он утром-то ранёхонько ушёл. Я спала ишо. Слышала тольки, как дверь тихонько хлопнула и всё. А потом после девяти вернулся пьяненький уже. На свою половину ушёл, да больше я его и не видела. Слышала, что калабродится, а про записки не знаю.

— Это мы сейчас посмотрим, — сказал Николай Семёнович и сделал шаг в сторону комнаты Сергея.

— Извините, Николай Семёнович, но по правилам я должен осмотреть первым, сказал следователь. — А вы понятыми будете. —

Он встал из-за стола, захлопнул папку, сунул её под мышку и вошёл в комнату Сергея.

— Товарищи понятые, прошу быть внимательнее. На столе покойного лежит листок бумаги, на нём написано: «Простите и прощайте! Мама, будь счастлива! И не осуждай меня — так будет лучше. Никто не виноват. Я сам».

Николай Семёнович протянул руку, но следователь сунул записку в папку:

— Это я должен приобщить к делу. Так, на столе ещё стакан и недопитая бутылка вина. Портвейн «33». Больше ничего нет. Сейчас будем осматривать личные вещи.

— Слушай, лейтенант, зачем в личных вещах рыться? — спросил Алик.

— Положено.

— Тогда без меня. Я в таких делах не участвую. Извините!

Он повернулся и вышел из дома.

Следователь описал личные вещи Сергея, затем снова сложил всё в шкаф и в сумку так же, как они находились до осмотра, предложил расписаться в акте. Николай Семёнович и Вадим расписались и тоже вышли на улицу. Николай Семёнович снова пошёл по улице, а Вадим свернул по тропинке в сторону бани. Там, в нескольких метрах от залитого кровью снега, стоял, прислонившись к дереву, Алик.

— Вот так! Был человек, и нет его. Может, хоть снегом место забросать?

— Не знаю. Можно ли?

— Думаю, можно. Милиция ушла, наверное, теперь уже можно.

Вдвоём забросали затоптанное множеством ног место снегом и пошли по тропке в сторону редакции.

— Ведь вчера мы с ним около семи расстались. Ничего не говорил, ни на что не обижался, не жаловался. Выпили в лаборатории по стаканчику портвейна и у крыльца расстались, как обычно.

— Я сегодня утром с ним разговаривал, — сознался Вадим.

— Где?

— В редакции. Пришёл пораньше, хотел свежие впечатления в блокнот занести, а Сергей уже в редакции над романом работал. Он уже поддатый был, поговорили по душам, сетовал на неудавшуюся жизнь, на бесперспективность, потом допил вино и пошёл домой. Просил Василию Дмитриевичу сказать, что затемпературил. Я сказал.

— Ну, вы где пропадаете? — спросил сразу же, как только вошли в кабинет, Николай Семёнович. — Срочно на планёрку.

— Про трагедию вы все уже знаете, — начал Василий Дмитриевич. — Жалко парня! Ума не приложу, что с ним приключилось. Как бы то ни было, прошу почтить память минутой молчания.

Все встали.

— Прошу садиться. Во всём виноват я, — заявил Василий Дмитриевич. — Я его сорвал сюда из города, я не досмотрел, хотя матери обещал. Через час я улетаю в Вологду. Из Онежска летит самолёт, сделает посадку, заберёт меня. Я сообщу матери, организую там похороны. Ты, Николай Семёныч, остаёшься на хозяйстве. Никакой самодеятельности! Все слышали? Никакой самодеятельности! Никто ничего не знает. Поэтому не надо распускать разного рода сплетни. Только то, что знаем. А знаем мы, что наш товарищ, наш сотрудник трагически погиб. Всё! Я позвонил в промкомбинат, чтобы сделали гроб, обтянули красной материей.

— Красной материей-то зачем? — спросил осторожно Николай Семёнович. — Вот если бы погиб, тогда…

— Он что, жив? — строго, чего Вадим никогда не слышал раньше, спросил Василий Дмитриевич и посмотрел на Николая Семёновича. — Он что, жив, я спрашиваю? Он погиб. Каким образом — это уже дело другое, и не надо по этому поводу никаких рассуждений. Я повторяю: гроб заказал, обитым красной материей. С грузовиком договорился в сельхозтехнике. Здесь — никаких траурных мероприятий, всё будет в Вологде по месту жительства. Соберу его однокурсников, коллег по депо. Придут наши ребята из областных газет и районки. Вася, ты сопровождаешь гроб до Вологды. Вроде всё. Извините, мне надо ехать, чтобы успеть заскочить домой за деньгами. Приказ оформлю потом, сейчас нет времени. Понимаю, что всем тяжело, но сейчас давайте делать номер. Семёныч, Алик, за работу. Вадим, ты тоже подключайся в текущую работу на полную силу. Всё! Я уехал. Да! Алик, заверстай на четвёртую полосу некролог. Трагически оборвалась жизнь нашего коллеги, товарища, хорошо знакомого читателям автора и так далее. Без сантиментов, но достойно. Всем — пока!

— Ну, у нас номер практически готов, — сказал Алик. — На первой полосе дырка осталась. Надо информашку. Вадик, ты сделаешь?

— Попробую.

Вадим придвинул пишущую машинку, вставил листок бумаги, но перед глазами стояла записка Сергея «Простите и прощайте!», а в голове прокручивался утренний разговор. Сейчас, по прошествии всего нескольких часов и случившейся трагедии, можно было понять, что это был крик души, откровенность о безысходности, о бессмысленности жизни разочаровавшегося в ней человека. Но тогда, утром, Вадим не мог себе представить, что тот разговор будет последним.

— Простите и прощайте! — бессознательно напечатал он на машинке, прочитал, отодвинул машинку на край стола. — Извините, я не могу!

Встал и без пальто вышел на улицу, чтобы коллеги не увидели накатившихся на глаза слёз.

Однофамилец

— Здравствуйте! Мне бы Алексея Кондратьевича Буркова.

— Это я и есть.

— Очень приятно! Вадим Раевский, я из газеты.

— Будем знакомы! А это жена моя — Марина, — представил хозяин.

— Вы ведь художник?

— Да как тебе сказать? Завклубом я. Ну, рисую немножко. Фамилия обязывает.

— Что-то я не помню художника Буркова.

— Бурковы есть. Геннадий, Григорий — это из современных, я же имею в виду русского классика.

— Не знаю, — признался Вадим.

— Ну как же? А «Бурлаки на Волге», «Грачи прилетели»?

— Это Саврасов.

— Так я же и говорю, что однофамилец. Ну, почти. Он Саврасов, я Бурков. Всё одно, что бурый, каурый, что сивка-бурка, что савраска. Зато по имени-отчеству мы полные тёзки. Классик тоже был Алексей Кондратьевич.

— Вот теперь всё понятно, — заулыбался Вадим.

— По говору слышу, не из местных? Да и по одёжке тоже видно, что не здешний.

— Не местный, — согласился Вадим.

— Не из Ленинграда, случаем?

— Из Ленинграда.

— То-то слышу родное что-то в голосе. А что сюда занесло? Тоже