Сезон радости - Леонид Кириллович Иванов

— Да уж Василий Дмитриевич ещё тот книгочей! — похвалила библиотекарь. — Сама не видела, но говорят, вся стена книжными полками заставлена. Ему и в магазине по блату всегда новинки оставляют. Когда только читать успевает? Мы вон тоже много читаем, дак это наша работа, чтобы знать всё, что поступает, да потом читателям рекомендовать, а ведь у него ещё и работа вон какая хлопотная, и депутат, и сам книгу пишет.

— Книгу? — переспросил Вадим.

— А Вы что, не знали?

— Не знал, — сознался Вадим — Он никогда ничего не говорил.

— Пишет, пишет. Мне его жена как-то рассказывала. Он в юности-то стихи писал. Говорит, очень душевные такие стихи, этими стихами её и покорил, когда она в пединституте училась. На есенинские похожи. А теперь вот прозу пишет. Роман какой-то исторический. А ещё сказки для дочери, для Иринки, и на ночь ей то своё читает, то классику детскую. А Иринка больше его собственные сказки любит слушать.

— Не знал, — повторил Вадим.

— Дак Василий Дмитриевич известный скромник! Он про других любит рассказывать, а не про себя. А Вам что посоветовать?

— Мне, пожалуйста, Большую советскую энциклопедию, том с буквой В.

— Сразу видно, грамотный читатель! — похвалила библиотекарь. — Не лёгкое что-нибудь, а сразу энциклопедию. У нас её никто и не спрашивал ни разу. Стоит, пылится.

Она встала из-за стола, достала из застеклённого шкафа том энциклопедии.

— Вы здесь читать будете или на дом выдать? Хотя в любом случае давайте мы формуляр читательский на Вас оформим. С нас отчётность требуют по росту читателей и книговыдачам. А новым читателям откуда взяться-то? Все свои и так давно оформлены. Правда, некоторые по году книгу вернуть не могут. Уж напоминаем им, напоминаем…

Было видно, что библиотекарю хочется поговорить с новеньким, тем более, что больше никого в помещении не было, но Вадим не был настроен на беседу, взял том, сел в сторонке на стул и открыл на странице, где было написано про Александра Васильевича Вишневского.

С удивлением Вадим обнаружил, что знаменитый хирург, который учился и большую часть жизни работал в Казани, родился, оказывается, в дагестанском селе, где жили его родители. Но прямо-таки поразило другое. Оказывается, будущий светила советской медицины защитил докторскую диссертацию уже через четыре года после окончания медицинского факультета Казанского университета и как хирург прославился профессор в годы Первой мировой войны, многие годы занимался темой именно хирургии военных повреждений, и его исследования активно применялись в годы Великой Отечественной. Помимо этого, занимался хирургией жёлчных путей, мочевой системы и даже нейрохирургии. Вот такой, оказывается, разносторонней личностью в области медицины был изобретатель знаменитой мази Вишневского, получившей название от имени своего изобретателя. Вадим прочитал ещё главу про мазь Вишневского, гениальность которой, по его мнению, заключалась в удивительной простоте компонентов и их дешевизне, что в военное и небогатое советское время, наверное, было одним из самых важных факторов.

Портрет учёного запоминался по знаменитым усам, которые позднее стали называться будёновскими.

Точно такие же усы оказались и у Владимира Фёдоровича. Если хозяин называл гостей просто Дмитричем и Вадиком, то они оба называли его только по имени-отчеству, хотя хирург и был моложе редактора. На стене гостиной висел выполненный масляными красками портрет знаменитого учёного Вишневского. Точно такой, какой был помещён в статье энциклопедии.

Заметив, что Вадим то рассматривает потрет на стене, то внимательно приглядывается к хирургу, Василий Дмитриевич кивком головы показал на стену:

— Кумир.

— Это мне один наш местный художник сделал. Талантливый мужик. Всё грозится мой портрет нарисовать, но у меня нет времени к нему ездить позировать. Может, ещё познакомитесь. Тоже когда-то в Ленинграде жил. А по поводу кумира, то, между прочим, каждому не грех иметь именно такого, — повернулся Вишневский к редактору. — Ты мне назови другого учёного, который защитил докторскую через четыре года после окончания университета. А нету таких больше! Хотя, может быть, где-то за границей и были такие примеры, но я лично не знаю. А про Александра Васильевича знаю и горжусь, что в истории советской медицины был такой великий учёный. Разве много у нас врачей стали лауреатами Государственной премии СССР? Вот в тюрьмах оказались многие, а лауреатов, увы! И нобелевских лауреатов у нас в области медицины всего два — Иван Петрович Павлов да Илья Ильич Мечников. Меньше, чем в области литературы. Между тем я не знаю примеров, когда бы книги и писатели, а не лекарства и врачи излечивали от болезней, спасали от смерти.

— Сдаюсь безоговорочно! — согласился Василий Дмитриевич.

— Вот так-то! — торжествующе сказал Владимир Фёдорович. — А Александра Васильевича я, можно сказать, боготворю, что он создал свою знаменитую мазь на основе простейших компонентов — дёгтя и касторового масла, которых на Руси всегда было предостаточно. Я уверен, что и лекарство от рака будет придумано вот так же неожиданно и тоже на основе чего-то простейшего. Например, чеснока или лука.

— А если чеснока и лука? — улыбнулся Василий Дмитриевич.

— А ты смейся! — бурно отреагировал Владимир Фёдорович. — Может, именно эти два растения и дадут то самое лекарство, станут панацеей от болезни, поиском путей лечения которой заняты учёные всего мира. Я вам гарантирую, что тот, кто это лекарство найдёт, сразу же станет Нобелевским лауреатом. Слишком много онкология уносит человеческих жизней.

— Владимир Фёдорович, мой молодой коллега хотел бы знать, насколько ты сам продвинулся в этом направлении. Я ему сказал, что ты давно занимаешься онкологической проблемой.

— А что я тут могу? Что я могу в условиях районной больницы? Я могу только вести статистику, сколько пациентов с раком лёгких, с раком желудка, раком молочной железы и так далее. Я не могу здесь проводить даже элементарные исследования! Тут же всё лабораторное оборудование на уровне кабинета химии и биологии средней школы. Я пытаюсь составить карту, в каких населённых пунктах были зарегистрированы случаи раковых опухолей, каких именно, из бесед с пациентами попытаться проследить наследственность. Но, понимаешь, раньше ведь многие умирали, не зная причины. Да и сейчас зачастую просто пишут в заключении — от старости. Это если человеку за семьдесят. А истинная причина так и остаётся неизвестной. Что у человека было: сердце больное, рассеянный склероз, инсульт, рак прямой кишки, рак печени? Тут же весной да осенью никуда не выедешь, всё на совести фельдшера местного медпункта. Ну, наблюдает она своего пациента, наблюдает, какую-то приблизительную картину видит, но не больше. Так что и моя статистика — это так, формальность. С точностью до среднепотолочной.

— Владимир Фёдорович, мы с