На коне бледном - Энди Марино

светлячки в траве сидели там так густо, что казалось, ты видишь целый ливень, летящий от невидимой дуговой сварки. В последнее время воспоминания нахлестывают как-то уж совершенно непредсказуемо. Слишком много событий случилось, и, прежде чем полегчает, произойдет еще уйма дерьма – это все, что он знает. Он бросает взгляд поверх капота на Круппа, который высовывается из двери и, потянувшись руками вверх, наклоняется вправо-влево, пока не захрустят суставы.

– Ребят, вам не обязательно заходить, – говорит Ларк.

– Не могу упустить шанс поболтать с Большим Томом, – отмахивается Крупп.

Аша пинает гравий непрактичной туфлей. Интересно, задумывается Ларк, когда она проснулась утром, то вообще думала, как пройдет ее ночь? Или ждала, что все будет как всегда? Художественная выставка в центре города, несколько ночных ужинов в «Одеоне» (он часто представляет, как она бродит по симулякру какой-нибудь утраченной сцены в центре города времен Рейгана), огуречная маска перед сном.

Она складывает руки на груди:

– И сколько здесь оружия?

– У него есть несколько охотничьих ружей. По одному на каждого из нас.

– И мы просто собираемся их забрать?

– Скот, Аша. – Терпение Ларка на исходе. – И долбаный Дэмиен Херст. Коровьи головы, верно? Органы, упомянутые в Псалтири, – как нам еще их достать? Сходить на ферму и вежливо попросить?

Виднеющееся старое парадное крыльцо красуется свежей покраской, новой крышей и удобными качелями. Бетси все еще надеется наладить отношения с отцом, а потому Ларк продолжает исправно платить кровельщикам, малярам, ландшафтным дизайнерам, приходящим на дом санитаркам и уборщикам.

Он поднимает глаза. За окном наверху виднеется какое-то движение, колыхание занавески, силуэт в проходе. Он делает вдох, выдыхает и поднимается на крыльцо. Мгновение спустя они все трое стоят у входной двери.

– Давно не виделись, – говорит Крупп, проводя рукой по латунному обрамлению звонка. Ларк достает ключ, отпирает дверь, толкает ее. Они входят в затемненное фойе. Он слышит, как Аша резко втягивает воздух.

Здесь стоит невыносимый запах. Масла, грунты, фиксаторы. Те же запахи, что исходят от студии Бетси. По ее просьбе Ларк снабжает отца теми же материалами.

Он нащупывает выключатель и щелкает всеми четырьмя кнопками.

– Что это? – выдыхает Аша, входя в гостиную.

– Покаяние, – говорит Ларк. – Насколько я понимаю.

Стены увешаны картинами. Не видно ни дюйма обоев, которые когда-то выбирала его мать. Здесь сотни холстов, кусочков картона, обрезков дерева – они в безумном калейдоскопе висят вокруг, хаотично налепленные друг на друга.

И все это – портреты Бетси.

Вот зачаточные попытки десятилетней давности что-то нарисовать, состоящие из полос цвета и по-детски нарисованных фигурок из палочек. Вот уже более смазанные, полупрофессиональные картины среднего периода творений его отца – Большой Том уже начал отдаваться бесконечной задаче и использовать внутреннюю, безмолвную силу, пытаясь изобразить дочь, с которой он так и не удосужился поговорить. А вот недавно появившиеся абстракции – на первый взгляд это регресс, но, если присмотреться, можно заметить, как из глубины картины, как из вихрей песчаной бури, возникает Бетси.

– Похоже, он хочет создать эффект аутсайдера, – поворачиваясь на месте, чтобы охватить взглядом всю комнату, говорит Аша. Все, что осталось от его первоначальной обстановки комнаты, – это лишь кресло с откидной спинкой и телевизор Большого Тома. – Мифология самоучки Генри Дарджера*, за вычетом… маленьких девочек.

Ларк не может удержаться от смеха:

– Я почти уверен, что Большой Том делает это все совершенно неосознанно.

Аша подходит к картине среднего периода, на которой лицо и волосы Бетси сливаются с фоном, образуя маслянистую, напоминающую небо Сезанна дымку, возникающую, если определенным образом прищуриться.

– Можешь говорить об этой технике что угодно, но я вынуждена не согласиться, – говорит она. – За всем этим стоит общая цель.

– Похоже, у тебя появился новый любимый клиент, – фыркает Ларк. – Я даже не буду брать комиссию за то, что рекомендовал тебе его.

– Ты что-то скрываешь, – говорит Аша, – о своей биографии. Я понятия не имела, что в твоей семье столь сильна творческая энергия.

Наверху как попкорн хрустит потолок. Большой Том ходит по второму этажу. Ларк представляет, как тот отступает назад, чтобы взглянуть на холст с той же безмятежной безучастностью, с какой раньше лениво скользил взглядом по детям. Мазнет взглядом, а в следующий миг тот улетает в какую-то тысячеярдовую пропасть. С ним можно было говорить часами, а взгляд все так же скользил по комнате, возвращаясь к собеседнику с интервалами в пять, восемнадцать, сорок две минуты, совершенно независимо от того, что тот говорит или как. Казалось, взор подчиняется совершенно непредсказуемо двигающемуся механизму, встроенному в мозг.

– Ее и нет, – откликается Ларк, направляясь к проходу на кухню. В углах скопилась пыль, под ботинками чувствуется скопившаяся грязь – похоже, пора найти новую клининговую службу. В голове словно начинает перетягиваться невидимый канат: Бетси настойчиво просит, чтобы отцу было комфортно, а в душе у Ларка горит желание ПОСЛАТЬ БОЛЬШОГО ТОМА НА ХЕР! И над этими противоречивыми импульсами витает осознание того, что ему совершенно не хочется знать, почему Бетси столь настойчива.

Все, что она делала или говорила, чтобы подтолкнуть Большого Тома к столь яркому художественному самовыражению, расходится с тем, как он жил всю свою жизнь – до того, как Ларк вернулся домой и забрал Бетси.

Тогда он думал, что с Большим Томом покончено. Верил, что заберет Бетси с собой в город и поможет ей начать собственную карьеру. В его мечтах они вдвоем вознеслись бы на какой-то небесный пьедестал – с помощью агента Аши Бенедикт, разумеется, – и каждый занял бы свою нишу, хотя Бетси с ее необузданным талантом, несомненно, затмила бы его.

Он проходит в кухню. В раковине свалена посуда: остатки еды из службы доставки и блюд, приготовленных помощниками по дому. Холодильник со всех сторон увешан эскизами – этюдами с изображениями Бетси, – и от этого создается впечатление какой-то одержимости. Ларк почти уверен, что все это творчество – не самовыражение, а что-то иное, что-то, скорее похожее на творение, создаваемое под чьим-то навязанным принуждением. Созданное под воздействием извне. Потому что все это никак не может исходить от Большого Тома, душа которого, как это понимает Ларк, представляет собой одну зияющую бездну.

– Эй, Ларк? – окликает его из гостиной Крупп.

– Сейчас буду, – отвечает Ларк.

Он открывает дверь в подвал и тянется к шнурку, свисающему от голой лампочки. На стене, у лестниц, там же, где они всегда и были, находятся три охотничьих ружья отца: одно черное, тактическое, одно с классическим деревянным прикладом и одно камуфляжной окраски.

Они выглядят так же, как десять лет назад. Ларк плохо разбирается в оружии