На коне бледном - Энди Марино

Он поворачивается спиной к отцу и вместе с Круппом и Ашей направляется к парадной двери. Выйдя на улицу, он вдыхает свежий воздух и понимает, сколь душно в доме отца. Лунный свет блестит на капоте пикапа.

– Твой отец… – тихо начинает Аша и замолкает.

– На самом деле он не такой, – говорит Ларк.

Ты сделал это.

– Мой отец именно такой, как я тебе рассказывал. И именно от него я и забрал Бетси.

Крупп спрыгивает с крыльца и, качая головой, направляется к пикапу.

– Как скажешь, чувак. Я помню овсяное печенье.

Ларк смотрит, как его друг растворяется в темноте.

– Он тоже иной, – говорит Ларк Аше.

Насколько он может судить, ее личность не пострадала от всего устроенного им. Они, двое, – те, кто держит всю эту реальность, и они должны присмотреть за Круппом.

– Знаешь что? – Ларк замирает, пораженный мыслью о Круппе, который может внезапно потерять самообладание в тот миг, когда держит заряженное ружье. Он смотрит в сторону пикапа, дожидается, пока Крупп откроет дверцу и проскользнет на пассажирское сиденье, затем кладет две винтовки на крыльцо и встает, держа черное тактическое ружье с оптическим прицелом. – Вероятно, нам понадобится только одно.

– Меня это устраивает, – говорит Аша. В ее голосе слышится неуверенность. Ларк чувствует ее пристальный взгляд, чувствует, какая острожность скользит в каждом ее движении. Она оглядывается на гостиную, бросая взгляд через окно. Там пусто, отец, вероятно, уже вернулся наверх, в старую комнату Бетси, ставшую связующим звеном его принуждения. – Сначала ты сказал мне, что картины твоего отца были покаянием. Но потом ты спросил его, не Бетси ли заставляла его это делать…

– Мне внезапно пришло это в голову.

– Ты имел в виду, не управляет ли она им, как управляла тобой и всеми остальными людьми, когда они были парализованы при виде фрески в церкви? Скажем, какой-то вид гипноза, возможно, что-то, над чем она даже не имеет полного контроля?

– Я не знаю, что я в тот момент имел в виду.

– Ты говорил о ее «искажениях», – настаивает Аша. – О том, что ее способности утекают через ее подделки. Если твой отец бессилен в том, рисовать или нет картины, если твоя сестра каким-то образом заставила его механически это делать, возможно, утечек больше, чем ты думаешь.

– Это была просто мимолетная мысль, Аша.

– Или, может быть, она просто опасна, Ларк.

– Она не опасна, ясно? Вся ее жизнь направлена на коррекцию ее поведения. Это чертовски смело и сложно. Она сама потрясена тем, что выходит за пределы ее контроля. А ты бы такого не испугалась? Если бы внутри тебя было что-то, чего ты не понимаешь и что было способно делать нечто невозможное.

– Нечто, что причиняет людям боль.

– Знаешь, кто причиняет людям боль? Большой Том Ларкин. Повторяю, то, что ты видела, – неправда, там был не он.

Аша колеблется.

– Я верю тебе.

И, услышав это колебание, эту небольшую паузу, Ларк чувствует, как его душу переполняет новое тревожное чувство. Нервы взвинчены от внезапной переоценки произошедшего – а что, если все эти годы именно он и занимался газлайтингом? Что, если эти версии его отца и Круппа, которые сейчас прорываются в реальность, не так уж далеки от того, какими они были всегда? Что, если его неспособность контактировать с другими людьми затуманила призму, через которую он всегда видел своего лучшего друга, своего отца, свой родной город? Винтовка вдруг чувствуется такой чужеродной – он ведь в последний раз держал оружие два десятилетия назад, когда сшибал банки с забора. А что, если в тот момент Йен и Крупп перешептывались о нем за спиной? Или посмотрели друг другу в глаза в невысказанном согласии по поводу какого-то недостатка в характере Ларка?

Какая часть нашей жизни вымышлена нами самими?

И Ларк впервые задумывается о том, что правильный ответ будет – вся.

Балансируя на острие ножа гложущей его сердце неопределенности, Ларк все ждет какого-то подтверждения от Аши. Ты и я, Ларк. Давай сделаем это!

Но ничего не приходит. Аша запускает ноготь в рукав кожаного пальто и чешет запястье. Стрекочут сверчки. Крупп внутри пикапа словно бы отмахивается от порхающей вокруг пчелы. Крыльцо скрипит, чуть покачиваются качели.

Ларком овладевает одиночество. Он чувствует, что внутри него что-то устроено неправильно. Он должен думать только о Бетси, а вместо этого снова погружается в комфорт той тоски, для которой он слишком стар. Оказывается, его нарциссизм способен проявляться в разных формах.

Аша поворачивается, направляясь к пикапу.

Крупп вдруг захлебывается криком.

16

Ларк и Аша как раз успевают добежать до пикапа, когда из его двери, спиной вперед, вываливается Крупп.

– Господи, блядь, Иисусе! – Он, тяжело дыша, сгибается пополам и вытирает губы тыльной стороной ладони.

Внутри пикапа горит свет, а банка лежит на пассажирском сиденье, словно ждет, когда же ее пристегнут. Запертый внутри банки оживший подарок значительно вырос в размере. Искажение словно восприняло характеристики самой банки и включило ее стеклянную прозрачность в свою разбухшую материальность.

Ларк, стараясь не подходить слишком близко, вглядывается внутрь пикапа – так можно рассматривать хищное, скрежещущее жвалами и норовящее укусить тебя животное из зоопарка, запертое в не очень-то надежной клетке. Спилберговское удивление, проступающее на его лице, готовое вырваться вскриком «ОГО», сменяется чем-то вроде изумленного испуга. Стеклянная тюрьма словно включилась, вплелась в структуру искажения.

То, что когда-то было извращенным обрывком «Полуночников», отвратительным клочком таланта Бетси, почти что сбросило свою изначальную оболочку. Посмотрев на него сейчас, уже невозможно увидеть ни изначальной стерильной картины, ни прежних воспоминаний об укомплектованной манекенами закусочной, о пустой продезинфицированной улице, о изображенной на картине диораме середины века, состоящей из сплошных недосказанностей.

То, что было внутри банки, и то, чем изначально была банка, сплелись воедино. Отныне есть лишь подарок, что разросся в размерах, занял весь сосуд. Ларк вспоминает, как когда-то давно, на мрачном сайте, затерявшемся в кэрролловских глубинах интернета, он случайно узнал, что стекло способно медленно течь, как лава, двигаясь очень незаметно для глаза, но вполне реально в геологическом масштабе, постепенно стекая вниз, и если стеклянный предмет не трогать несколько миллионов лет, то в конечном итоге он растечется неопрятной горсткой. Все, что мы считаем надежным и прочным, на самом деле не является таковым.

И из этой мысли Ларк долгие годы черпал вдохновение, особенно это проявлялось в первые дни