На коне бледном - Энди Марино

видел все, что происходило там, с Салли. Это все сделал я. Я. И никто другой. Я несу ответственность за все, что происходит, и мне очень жаль. Но я не могу позволить тебе сделать это. Там Бетси.

У Круппа отвисает челюсть. Он яростно моргает, словно пытается избавиться от чего-то застрявшего прямо под веком. Затем он смеется – слишком высоко, слишком громко.

– Послушай себя! И присмотрись хорошенько к этой маленькой мерзости у тебя за спиной, потому что это точно не Бетси Ларкин.

Крупп прицеливается, опускает дуло.

– Может быть! – говорит Ларк. – Но оно что-то хочет мне сказать. Я слышу это. И оно пахнет, как она.

– Оно воняет дерьмом, Ларк! – Крупп делает шаг вперед, направляя ружье прямо в сердце Ларку. Тому вдруг кажется, что все тело потеряло вес. – Это просто кошмарный пиксаровский монстр, которого нарисовала какая-то идиотка-рисовальщица, прежде чем окончательно сошла с ума. Понятно? Не в обиду Бетси, но ты не видишь за деревьями леса, потому что слишком уж затерялся меж ними. То, что делает твоя сестра, неправильно, Ларк. Нехорошо. Конечно, ты все это время неплохо справлялся с ней, очерчивал все эти воображаемые границы вокруг ее талантов, пытался держать все в узде, но сейчас вы ведь не вместе, да? За сколько вы впервые расстались? Впервые за пятнадцать лет? – Он качает головой. – Вот в чем дело. Там, в пикапе, я был не прав. Ты здесь ни при чем. Ты ни хрена не делал, ну, разве что потратил время на создание какой-то уродской скульптуры на Хребте. Это все делает она, тупой ублюдок. Подумай об этом. Она всегда была более…

Внезапно Крупп обмякает. Винтовка выпадает из его рук и падает в грязь, а уже через долю секунды туда же рушится и его тело, и мужчина замирает неподвижно. За его спиной стоит Аша, держа приклад третьей винтовки как раз там, где мгновение назад была голова Круппа, и, замерев в этой позиции, она напоминает какой-то памятник погибшему герою прошедшей войны.

Ларк ногой отбрасывает в сторону упавшую винтовку Круппа, к пикапу, вне зоны досягаемости приятеля. В теле царит все то же ощущение легкости, чудится какой-то нереальный блеск. Крупп целился в него из ружья, а теперь он лежит неподвижно.

– Ты его сильно ударила? – спрашивает Ларк.

Аша роняет винтовку.

– Не знаю. – Глаза широко распахнуты, мечутся из стороны в сторону. – Я раньше никого не била по голове ружьем. – Она вскидывает ладони и смотрит на них так, как словно бы они нанесли удар сами по себе, независимо от ее воли.

Ларк опускается на колени и переворачивает Круппа на спину.

– Нам надо его куда-то переложить? – спрашивает Аша.

Он прикладывает два пальца к вене на жилистой шее Круппа, прямо под челюстью, и объявляет:

– Пульс есть.

– Слава богу, – выдыхает Аша.

– И у него дикий жар.

Он все никак не уберет руку от горячей кожи Круппа, обжигающей на мартовском холоде, как печь. Внутри что-то обрывается, Ларк поднимает взгляд на смутную фигуру Аши и чувствует, что ему надо высказаться:

– Он наставил на меня ружье. Мы знали друг друга с четвертого класса.

Где-то на чердаке до сих пор валяется фотография, на которой юные Ларк и Крупп, скрючившись рядом на мульче цветочной клумбы, тычут пальцем в распускающийся цветок великолепного амариллиса, разглядывая пестики и тычинки и чувствуя полный восторг от того, что они узнали на этой неделе на уроке естествознания. Это лишь один из множества откровенных документов, хранящих воспоминания о том, что было между ними за эти три десятилетия. Думая об этом, он внезапно чувствует себя таким нервным и безрассудным, как будто, с одной стороны, никак не может поверить в то, что только что произошло, а с другой – после всего случившегося ему больше нечего терять. Но это все ложь. Всегда есть что терять. Ненасытная энтропия обгладывает жизнь до костей.

– Я, честно говоря, думала, что он собирается застрелить тебя, – говорит Аша.

Ларк обдумывает эту мысль. Крупп бы выстрелил в него? Несколько дней назад эта идея показалась бы ему смехотворной, идея, над которой можно было бы посмеяться, обсуждая пьянчуг в «Абажуре». «Что, если бы тебе пришлось выстрелить мне в ногу, как в «Скорости»?» Теперь он в этом совсем не уверен. Он словно чувствует то состояние бытия, в которое погружается примерно на середине создания новой скульптуры, перемещаясь из заднего двора в студию, от придания формы к сборке, ощущает ту неуверенность и сплетение возможностей. Немного меньше, чем мысль «все возможно», чем представление, что какой бы путь ни выбрала для него судьба, он достаточно хороший художник, чтобы сориентироваться в происходящем и создаваемом. Но теперь сам акт созидания порождает непредсказуемое разрушение. Это все равно что быть хомяком в колесе, вокруг которого вырастают новые гротескные колеса, а сам он мчится в никуда.

«Сосредоточься», – думает он.

– Сколько времени прошло с тех пор, как мы получили фотографии Бетси на телефоны?

– Понятия не имею.

Ларк понимает, к чему она клонит. Время стало таким же эластичным, как дороги, то растягивающиеся, то сжимающиеся во все стороны. Такое ощущение, что сейчас может быть три часа ночи или время ужина. Он скользит рукой под липко-горячую шею Круппа, туда, где синяки от цепкой хватки Мародера сменились баклажановыми пятнами, и подводит руку к затылку друга, где уже начал образовываться жесткий мясистый узел. Крупп уже четыре раза получал сотрясение мозга. (Флаг-футбол, сломавшийся табурет, ледяная буря, качающаяся дверь.)

– Ладно. – Ларк изо всех сил старается казаться решительным. – Давай отнесем его в пикап.

Аша смотрит на него сверху вниз.

– Мы не можем просто оставить его здесь, – говорит Ларк, указывая на царящую вокруг тьму.

– Разумеется, – говорит Аша, и ее тон приводит Ларка к мысли, что она пытается придумать повод сделать именно это. – А как насчет твоего подарка на день рождения?

Она указывает на открытую дверь пикапа. Ларк заглядывает в кабину.

Вращающаяся банка откликается легким звоном – она словно узнала его. Стекло становится выпуклым и источает запах красного кадмия. Реснички, пронзившие хрусталь и не разбившие его хрупко-острые дендриты, чуть вибрируют, как при замедленной сьемке. От создания исходит низкий гул, и в то же время в голове всплывает слово: «Гууууул».

Ларк вытаскивает руку из-под головы Круппа и направляется к кузову пикапа. После короткого поиска он находит забрызганное краской полотенце и пустую спортивную сумку с надписью «Нью-Йорк Джайентс» (происхождение: «Спорт Плюс», торговый центр Долины Гудзона; украдена из магазина, в комплекте с сегвеем, тринадцатилетним Уэйном Круппом-младшим