На коне бледном - Энди Марино

Аша нервно смотрит на него:

– Может, тебе стоит надеть перчатки?

– Откуда, черт возьми, мне знать?

Он задерживает дыхание и наклоняется к пикапу. «Гуууул» стирается сам по себе, лишь первая буква остается, так что ее легко можно перерисовать в «П» для «Привета».

– Извини, Бетси, – говорит он. Затем аккуратно накрывает полотенцем вращающуюся банку, как будто заставляет замолчать на ночь домашнюю птичку. На миг он колеблется, затем осторожно, с двух сторон, берет создание. На ощупь оно не похоже ни на стекло, ни на что-то органическое. Это какой-то мягкий, но прочный гибрид, напоминающий зыбучие пески. Реснички, продолжения того, что держит женщина в красном платье, чуть подрагивают под полотенцем, с врожденным любопытством ощупывая свою новую тюрьму.

Он засовывает завернутый в полотенце подарок в спортивную сумку, и тотчас же резкие, клубящиеся вокруг запахи рассеиваются. Ларк берет себя в руки.

– Когда Крупп проснется, – говорит Ларк, укладывая рюкзак в ложемент пикапа, зажимая его между инструментами для лепки, – скажи ему, что мы выкинули это в лесу. Не говори ему, что оно здесь. – Винтовку он кладет рядом с вещмешком.

– Выкинули, – с отвращением повторяет Аша, словно тренируясь. – Привет, Уэйн, надеюсь, с тобой все в порядке. Да, мы выбросили это в роще.

– В лесу. Помоги мне затащить его в пикап.

Вместе им удается поднять Круппа и перетащить его в кабину. Он плюхается на пассажирское сиденье, и у Ларка от одного вида, как безжизненно повисает его рука, разбивается сердце. Этот мертвый вес, обвисшая не-крупповость.

– Куда теперь? – спрашивает Аша, когда они забираются вслед за Круппом в машину и втискивают его между собой.

Ларк закрывает дверь.

– На ферму.

– Ферму?

– На ферму Джейми-Линн.

– Кто такая Джейми-Линн?

Ларк переключается на задний ход.

– Еще один старый друг.

17

– Почему ты так и не женился? – Глаза Аши методично мечутся между зеркалами заднего вида, словно сейчас она заявит, что заметила хвост. Черный седан, едет через две машины от нас. Вот только они совершенно одни на шоссе 34, ведущем на север от старой усадьбы, расположенной у границы с Мейснервиллем, которая обозначена одной лишь черточкой ручья Грейткилл, тонкой закорючкой синей нити выползающего из Покипси. Семейная ферма, унаследованная Джейми-Линн, находится в верховьях Уоффорд-Фоллс, недалеко от границы округа, среди лоскутного одеяла изможденных сельских полей.

– Не знаю, Аша. А почему ты так и не вышла замуж? – Ларк объезжает лежащую поперек дороги ветку, густо покрытую листвой. Крупп, разинув рот, привалился к его плечу. Ларк задумывается, не перешел ли Крупп от обморока к переформатированию. Если так, то это утешает – друг не пострадал, он просто отдыхает.

– Мы никак не можем подписать брачный контракт, – отвечает Аша.

– Нужно ж беречь космические деньги Фелиции Рэймонд. Брачный контракт – больное место?

– Мы постоянно спорим.

– Мне кажется, спорить из-за этого глупо. Вы же любите друг друга, верно?

Аша издает гнусавый смешок:

– А ты бы, конечно, решил, что все дело в деньгах.

– Я ничего не решаю, я просто размышляю. Проблемы с доверием?

– Есть такое.

Ларк качает головой:

– Твой мир – это действительно нечто, – а затем быстро добавляет: – Я понимаю, что благодаря твоему миру существует и мой. Так что спасибо.

– Тебе действительно здесь нравится?

– Очень, – откликается Ларк, но в голове эхом звучит обвиняющий голос Круппа: «Тебе нравится быть самой крупной рыбой в это гребаном прудишке с кои». Он устало морщится. Им вдруг овладевает внетелесная легкость. На обочине шоссе мелькают светящиеся глаза, виднеющиеся у самой земли: лиса, или кролик, или енот. А дальше, у самого края дороги, уже журчит Грейткилл, поглощающий талый снег. Аша замолкает, и Ларк удивляется напористости ее вопроса, пока большая часть ревизионисткой истории, которой он себя пичкал, отходит на задний план. – Ну, – добавляет он, – я не знаю.

– Не знаю что?

– Нравится ли мне здесь. Ну, или… Как сказать. Я просто здесь живу.

Аша отводит с лица Круппа прядь волос с такой нежностью, что это кажется даже романтичным.

– Я могу добраться до Стейтен-Айленда за тридцать минут, – говорит она. – До дома моих родителей за сорок. И я могу пересчитать по пальцам одной руки, сколько раз я возвращалась туда за последние десять лет.

– Они скучают по тебе?

Аша пожимает плечами:

– У меня есть братья и сестры. – Некоторое время она молчит. – Знаешь, раньше я не была с тобой полностью откровенна. Когда Уэйн позвонил мне – я не поверила его словам, но мне было все равно, правда это или нет. Я никогда не была здесь, Ларк. Мы виделись только в городе. И последние несколько лет это было очень нечасто.

– Понимаю.

Но он все еще не понимает, к чему она клонит. И в то же время он готов поклясться, что слышит где-то рядом журчание ручья, как будто его мягкий неумолкающий шум многократно усилен весенними дождями – хотя они еще даже не начались. Ему приходит в голову, что отныне Грейткилл, должно быть, питает водопад, зарождающийся напротив Хребта. География распутывается в сознании, смещается и тектонически меняет форму: вода течет вверх вопреки всем законам физики, вырывается из расщелины в скалах и стекает обратно, чтобы соединиться сама с собой в бесконечном цикле. Ларк чувствует, как его бьет дрожь, – не потому, что это невозможно, а потому, что отныне это уже не кажется ему невозможным. Впереди появляется и гаснет свет фар, и Ларк готов поклясться, что видит за рулем Салли, которая все так же ищет дорогу домой. Но потом все исчезает, и его пикап вновь остается на дороге совершенно один.

– Не уверена, что ты знаешь, сколько всего я сделала, чтобы тогда проявить себя, – вздыхает Аша. – Когда мы продали первые части «Цитадели».

Те дни вспоминаются фрагментарно. Очередная попытка вернуться назад: он пытается вспомнить, какой Аша была тогда, и создается впечатление, будто она изначально сформировалась на стыке искусства и коммерции, окраин и делового центра. Но это лишь умаляет все то, что она сделала. В то время, как Ларк сеял в душе семена маниакальных отключений сознания Пропавшего года, закладывая основу для прискорбного погружения в забвение, Аша занималась обратным. Наводила мосты, а не сжигала их. Он вдруг спрашивает себя, как часто на рассвете, когда только начинало заниматься туманное утро, она, пытаясь возместить ущерб, который он так беспечно нанес, звонила туда, где он находился. Ее невидимая рука расчищала все дорожки, управляла сделками, о которых он никогда не узнает, и позволяла ему удержаться на