Северные баллады - Вера А. Скоробогатова

карту необитаемый остров оказывался бывшим полигоном либо кладбищем ядерных отходов. Фантазия рисовала, как вместе с благотворной влажностью, делавшей кожу восхитительно упругой, в меня попадает яд замедленного действия.

Официальные источники ободряюще говорили: «Муруроа отделяют от столицы сотни морских миль». Однако это были всего лишь сотни миль, наполненные множеством опасных объектов.

«Только сложилось у каннибалов раннеклассовое общество, как пришли повелевать европейцы, – задумчиво произнес Алексей. – Только стали считаться гражданами Франции, обрели права, как им тут же сделали ядерную клизму».

«А вы заметили, – проговорил старпом, – французов почти нет в Полинезии. Несмотря на то, что им принадлежит рай. Не суются рисковать здоровьем. И пожилых людей нет – никто не доживает даже до сорока. Половина моложе двадцати! Говорят, медицина у них развита. Еще бы! Мрут, бедняги, как мухи. Хорошо, что успевают размножаться. Заслуга природы».

«Лучший возраст – когда человек избавляется от юношеского максимализма, – сказала я, вздыхая. – Ему бы пожить всласть и на пользу обществу, а он умирает».

Холодок страха и сожаления пробегал по золотистой, тронутой загаром коже. Меня оставили – обещав, что на два дня, – на маленьком, отдаленном, и, по результатам измерений, безопасном атолле Тараваи, где жила всего одна семья: муж, жена и двое детей. Они занимались рыболовством и выращиванием фруктов. Раз в месяц к острову подходил пароход со всем необходимым.

Островитяне удивились и обрадовались гостям.

«Надеюсь, что вы ее съедите», – подмигнул старпом хозяевам, выгружая на берег две канистры с питьевой водой, конфеты и мясные консервы. Его светло-зеленые глаза глядели на меня с сочувствием. Я хмурилась, уговаривая Скалу бросить измерения и вернуться в отель, но он прошептал: «Прости, малыш. Я иначе рассчитывал, но не могу отступить от задания. Ты в безопасности. Я скоро вернусь. Думай о хорошем, ведь мы в раю», – он прижал меня к груди. Увидев в глазах Алёши мольбу о повиновении, я ощутила гнет безжалостных сил…

Утлое суденышко скрылось за горизонтом. Мое недовольство было не той основательной смиренной грустью, когда любимый уходил в море на медлительном громоздком балкере. Теперь Скале угрожала явная опасность, и моя тревога переходила в тягучий, непроходящий страх за него. Венки из тиаре и побережье лагуны, гроздья кокосовых орехов и тропическое солнце стали моей тяжкой виной. Впрочем, мы сохранили свои обычные роли: Алёшу по-прежнему скрывала водная даль, а я ждала его на берегу. Только даль теперь не сулила хорошего, и под моими ногами были не скалы материка, а колючие кораллы.

На островке не работала телефонная связь. Когда я осознала, что не с кем поговорить по-русски, к страху прибавилась острая ностальгия. Рай оказался безысходным и тесным – шесть растянутых тонкой лентой квадратных километров!

Добродушные, непосредственные полинезийцы увели меня в отдельное бунгало и напоили настойкой из апельсиновых цветов. Потом хозяин – Тауато – принес на пальмовых листьях печеную рыбу и салат из папайи. «Не плачь, – сказал он. – Руахату – Владыка Бездны – сохранит Алекса, как хранит меня уже тридцать лет». Его полная фигура, большой живот и вальяжная походка странным образом добавляли уюта полудикому острову. Этот смуглый человек, несмотря на сложные условия жизни, был спокоен и напевал песни.

Незаметно для себя я уснула на постели из веток. Когда утром вышла из хижины, Тауато вскрывал кокосы, а хозяйка оборачивала рыбу банановыми листьями и опускала ее в земляную печь на раскаленные камни.

Высокой, тонкой, как прутик, полинезийке было двадцать два года, но она мучилась головными болями и смотрела на меня как на долгожительницу. Тауато говорил, что в голове Ины обнаружили опухоль. Год назад врачи предлагали лечение, но супруги отказались. «Мне нужны силы и ясный ум, – сказала Ина. – Я буду жить как нормальная женщина – сколько боги позволят».

Ина выросла недалеко от Муруроа – на атолле Лазарева, в крупном для Полинезии поселке с тремя сотнями жителей. Мало кто из них был здоров, но жизнерадостные островитяне не думали о смерти. Они любили друг друга, свой оскверненный рай, свою нехитрую работу и казались счастливыми.

Следующим утром я проснулась от грохота волн и сразу выскочила на берег. Ветер нещадно трепал лохматые головы пальм, вода перекатывалась через узкие полоски суши в лагуну. Высоко в воздух взлетала белая пена. Вскоре из океана хлынул сплошной поток, и вода быстро накрыла половину атолла. Волны отрывали глыбы кораллов и тащили их прочь. Я бросилась помогать хозяевам, которые перетаскивали вещи с берега в фаре, стоявшее на высоком участке рифа.

Час спустя мы впятером сгрудились в избушке. Плоские песчаные берега исчезли, и грозная стихия подступала все ближе к бунгало. Мне становилось жутко, а шестилетние близняшки весело кричали: «Царь Вздыбившегося Моря пришел!» И рассказывали, что всему виной рыбаки: они разозлили владыку, случайно сбив с его головы корону.

Ненадежный патрульный кораблик попал в сильный шторм, продолжавшийся сутки. Свернувшись на мокром полу фаре, казалось, насквозь пропитанная солью, в бреду, я уже не понимала, вижу сон или явь. Передо мной стоял Алексей – с прежней огненной смешинкой и жаждой открытий в серых глазах, а потрепанную волнами и ветром избушку заливало золотое сияние.

Чудотворец

Оказавшись в самолете Мурманск-Петербург, я вздохнул с облегчением: очередной этап отдыха с массой проблем и переживаний остался позади. Море давало свободу и независимость, вселяло уверенность в завтрашнем дне, несмотря на определенные риски.

Работа соответствовала моему характеру и ставила ясные цели. Даже споры с самоуверенными суперинтендантами, желавшими сделать быстрый и дешевый ремонт главного двигателя, были борьбой за четкость графика движения и за безопасность экипажа.

По возвращении из рейса я был полным хозяином себе и жил в удовольствие, беспокоясь лишь о здоровье как инструменте благополучия. Постоянное пребывание в металлической коробке, работа сверхурочно, шторма и качка по полмесяца, постоянные переводы часов, когда уже ничего не хотелось, кроме как спать, безусловно, не шли никому на пользу. От воды из опреснителей сыпались зубы.

В этот раз, сделав прививки против малярии и жёлтой лихорадки, я отправился в Африку затем, чтобы выйти в море под чужим флагом. Я был патриотом и долго оставался верен родному Мурманскому Морскому Пароходству, но Российского флота уже практически не существовало. Суда, оставшиеся со времён Советского Союза, дорабатывали свой срок, а строительство давно прекратилось. Пять судов серии «Грумант», которые Пароходство позиционировало как новые, таковыми не являлись. Их корпуса взяли от старых судов ледового класса, врезали седьмые трюмы, заменили надстройки, главные двигатели, дизельгенераторы и вспомогательные механизмы, а на головном судне даже двигатель оставили старый.

Но