Северные баллады - Вера А. Скоробогатова

Возле иллюминатора в нашей каюте висела фотография Летающего Дома. Я могла смотреть на нее бесконечно, как на море… По утрам любимый, зачастую измазанный и усталый, приносил мне в постель теплое молоко и фрукты, прикладывал ухо к животу, а я целовала его пахнувшие машинным маслом руки, гладила коротко стриженные волосы и плакала от беспомощности и счастья…

Солнышко внутри меня подрастало. Срок незаметно подходил…

«Ты теперь тренированная, слушай свою интуицию: она подскажет, что делать, – говорил Юра. – У тебя есть прибор, изобретение ученых. А еще я научу Скалу специальному обезболивающему массажу». На практике второй помощник готовился к работе с мужчинами, роды ни разу не принимал и полагал, что на восьмом месяце я окажусь дома. Но вскоре мы узнали об изменении всеобщего задания: плавание затягивалось, и второй помощник, преодолев замешательство, стал искать решение связанных со мной дальнейших проблем. Можно было попроситься на берег, но я боялась незнакомых врачей, предпочитала надеяться на бога, на корабельного фельдшера и на любимого Скалу.

«Роды становятся общим делом мужчины и женщины, – сказал однажды Алеша в кают-компании. – Непозволительно стоять в стороне! Пусть любимая с гордостью говорит потом: «Мы родили!» – и нежно обнял меня.

– У тебя нет выбора, Леха, – пошутил Игорь.

– Он мне не нужен, – серьезно ответил Скала.

В тот момент я уверилась, что всё будет хорошо.

По прошествии многих лет, оглядываясь назад, я с содроганием думаю о том, что только легкомыслие и самоуверенность молодости открывают перед людьми дверь в невозможное.

* * *

Готовясь к родам, я прочла много необычных историй на эту тему, но не могла перенять ничей опыт. Каждая ситуация была уникальной, в том числе моя. Обнаружилось сходство лишь с роженицей продиравшегося сквозь льды «Челюскина».

Предположительный срок моих родов приходился на время пребывания судна в водах Испании. Однако рассказ о челюскинцах трогал меня за живое: при меньшем везении я могла повторить опыт отчаянной полярницы.

В тридцать третьем году ледокол «Челюскин» вышел из Мурманска в разгар полярной ночи. Геологи случайно открыли на Чукотке месторождение ценных металлов, и Совнарком принял скоропалительное решение: построить там шахту, обогатительную фабрику и социалистический поселок. В состав экспедиции умудрилась попасть женщина. Беременная Елизавета отправилась в плавание вместе с мужем-офицером. В отличие от нас со Скалой, живших в обычной каюте, она занимала каюту-люкс, состоявшую из гостиной, спальни, ванной и прихожей.

Затея со строительством не принесла ожидаемых результатов: добывать оловянную руду на краю света, за Полярным кругом, оказалось в несколько раз дороже, чем покупать готовое олово в Малайзии, куда время от времени ходил теперь наш балкер.

Лиза родила в пути дочку. Она сказала морякам: «Еще никто не появлялся на свет посреди Ледовитого океана во время полярной ночи. Мы находимся в Карском море, и пусть ее имя будет Карина». Мужчины пришли в восторг. Капитан написал на судовом бланке свидетельство о рождении и приложил корабельную печать. С тех пор во всех документах Карины в графе «место рождения» значилось: «Карское море. Ледокол «Челюскин», и указывались точные координаты. «Вот бы и нашему ребенку – так, – подумала я, – только в Атлантике!»

Самое интересное – как Лизе дались роды – в журнале не описывалось. Однако юная мать и новорожденная дочь сорок дней прожили в своей каюте и чувствовали себя прекрасно. Поэтому я почти успокоилась.

Постепенно нам с Алексеем стала казаться странной обычная береговая ситуация, когда бледный муж сдает жену в роддом, мучается у телефона в ожидании известий, а потом отмечает рождение ребенка в компании друзей. Было естественнее находиться вместе. Скала говорил, что не представляет, как его нежная, чувствительная Олеся может рожать, ведь она плачет из-за каждого пустяка. «Не отойду от тебя, даже если погонишь, – смеялся он. – Если не сможешь, я сам его вытащу».

В столь трудной и загадочной ситуации мне действительно очень нужна была поддержка Алеши, его нежные слова. Рожающая женщина не способна отслеживать ход дела. Ей больно, страшно и хочется кому-то доверять. Самое доброжелательное отношение медработников не может заменить присутствие любящего, родного человека. Что говорить о недоброжелательном… Некоторые роженицы до конца жизни не могут оправиться от психологических травм, полученных в такие моменты. Последние недели беременности я особенно верила в сильный, холодный рассудок Скалы, хотя понимала амплитуду его переживаний. «Появление на свет ребенка от любимой женщины, – говорил он, – мало с чем может сравниться по накалу страстей».

В один из июльских дней мы вошли в порт древнего города Ла-Коруна18, куда некогда прибывали многочисленные паломники, направлявшиеся в Сантьяго-де-Компостела. Я с усилием поднялась на ступени металлической лестницы и, как первооткрыватель, начала рассматривать долгожданный берег. С корабля уже различались гладкие, вылизанные волнами прибрежные камни и трепетавшие на ветру невысокие пальмы.

Срок родов еще не совсем подошел, однако внизу живота появилась боль, и я запаниковала. Осмотрев меня, Юра сказал, что ребенок опустился, и срок я до конца не дохожу.

Команду отпустили на берег. Мне было предложено остаться, но я не желала пропускать долгожданную стоянку.

При входе в порт я видела небольшой замок, некогда защищавший город со стороны моря, и знала, что в расположенном там археологический музее выставлены находки времен кельтов и римлян. Кроме того, через бухту от замка, на полуострове, виднелся маяк, построенный Римской империей и прозванный «Башней Геркулеса». Он был старейшим действующим маяком в мире, и я хотела подобрать возле него на память камешек.

Название дал король Альфонс Десятый. Желая придать Ла-Коруне больше величия, он написал в своем сочинении, будто старый маяк воздвиг Геракл в честь своего десятого подвига – победы над великаном Герионом.

Становясь от волнения суеверной, я надеялась, что легенда о герое-силаче придаст мне сил перед шагом в неизвестность…

Неожиданно я загорелась идеей о родах в воде, которые казались естественными и пугали меня меньше, чем страдания на медицинском столе. Я знала: Юре, как врачу, был бы интересен этот эксперимент.

«Ну, раз уж мы здесь… – Он напряженно наморщил лоб. – Почему бы не попробовать… Если процесс начнется. Вода должна облегчить дело. Такие роды считаются теперь прогрессивными. И для малыша меньше стресс: он провел в воде почти девять месяцев».

Скала был категорически против, но потом уступил. Мы находились на берегу и в любой момент могли вызвать «скорую», либо сами уехать в больницу, где имелось любое медицинское оборудование.

Таким образом,