Северные баллады - Вера А. Скоробогатова

class="p1">Еще недавно я помыслить не смела о любви Алексея – так же, как об Арктике. А теперь его обветренные губы горячо касались моей щеки, его сильные руки сжимали меня – осторожно, но крепко, словно уберегая от незримой опасности.

Казалось, мы летели по небу – навстречу огромным звездам, сквозь ледяную пустыню. Этот полет напоминал нашу любовь – стремительную, несомненную, захватывающую без остатка душу и тело. И не было нестыковки мироощущений, которой я когда-то боялась. Мы стали больше, чем семьей – единой звездой, сильным светилом, которое не может превратиться в «желтого карлика». Во всяком случае, мы никогда этого не заметим.

Несмотря на тёплые покрывала, мы замёрзли в пути, и всей компанией отправились в ресторан «Нансен». За аккуратным белым столиком моряки обсуждали национальное самомнение. Я слушала их, с бездумным блаженством опустив голову на Алёшину руку. «В шестнадцатом веке здесь жили поморы, и на русских картах архипелаг назывался «Святые русские острова», – говорил Скала, насыпая сахар в кофе. – Но в мире считается, что его открыл голландец Баренц». – «Да и бог с ним, с этим Шпицем, – проворчал, снимая вязаный шарф, согревшийся в тепле второй помощник, которого мне больше нравилось называть доктором. – Широкая русская душа с легкостью окрестила свой город Баренцбургом». – «Норвежскому сердцу милее не Баренц, а соотечественник Нансен, – сказала я. – Это его именем называют рестораны и улицы…» – «Вот верный подход! – сверкнули синие глаза Юры и тут же окатили меня укоризной. – Эй, детка, не ешь сладкое – от греха! Убери свои пирожные», – он резко отодвинул в сторону Алешину тарелку. «Началась оккупация, – обреченно вздохнула я. – Я – инкубатор, а не человек». Скала порывисто поцеловал меня в лоб: «Самый красивый инкубатор, зайка». – «Последнее слово техники», – подмигнул Юра.

* * *

Снова моргали сигнальные огни, и наш нагруженный балкер медленно отползал в открытое море. Навстречу ему из Тромсе двигалось норвежское туристическое судно.

Для меня осталось загадкой, насколько пострадал береговой врач, не заметивший мою беременность. «Так бывает, – пыталась я оправдать перед капитаном и его, и себя. – У моей мамы два месяца не могли определить… Наверно, это наследственное».

Я надеялась на свою женскую слабость, на широко открытые глаза цвета морской волны, эффектно выражавшие отчаяние и мольбы. Я знала: наивность и беспомощность молодой женщины заставляют суровых мужчин смягчать ситуацию. И была благодарна Александру Иванычу: он простил нарушение порядка. Однако я едва сумела заметить его благородство: после Шпицбергена меня постоянно мутило.

Здоровье будущей матери поручили Юре, хотя его познания в гинекологии не внушали надежд: в связи с сокращением экипажа второй помощник капитана прошел курсы медподготовки и заменил на судне врача.

Он пичкал меня лимонами и каждый день пытался убедить пообедать. Я побледнела – во всех смыслах слова – и перестала казаться корабельной бедой. Моряки смотрели на меня с братским сочувствием, бескорыстно провожали на променад, если Скала оказывался занят, и, задыхаясь от смеха, делали со мной гимнастику для беременных.

Когда-то я надеялась, что, если доведется рожать ребенка, медицина уже изобретет чудесный способ сделать это легко и без боли. Но способа не нашлось, и даже официальное акушерство вызывало у Юры недоумение. Вместе мы принялись изучать скрытые резервы женского организма.

«Нужно укрепить мышцы и позвоночник, улучшить гибкость суставов таза, – говорил он. – Во втором периоде родов будет тяжелая физическая работа – для изгнания плода. Но самое главное – учись правильно дышать и расслабляться, сотрудничать с силами природы».

На прогулках я рассказывала морякам о своих маленьких открытиях, о том, что роды – целая наука, и постепенно они перестали смеяться. Большинство из них еще не имели детей и наблюдали за мной с интересом и тревогой.

Однако корабль действительно не был базой отдыха: весь экипаж тяжело работал. Алексей уставал и не высыпался, называл судно рухлядью и кучей хлама. Нам приходилось нелегко. И всё-таки радость переполняла меня, когда я видела глаза любимого, чувствовала рядом его длинное тело. Я готова была терпеть качку и токсикоз, лишь бы быть вместе с Алешей.

Однажды Юра сообщил мне о необходимости внутреннего осмотра. Я не настолько узкий специалист, – задумчиво сказал он, но общая картина будет ясна».

Я успела привыкнуть к молодому деликатному доктору и доверяла ему, но темноволосый, голубоглазый Юра был слишком красив. Правильные мужественные черты завораживали, и я старалась не глядеть на него, чтобы не рассматривать родинку возле губ, идеальные изгибы густых бровей, прямой до невозможности нос, гармонично сложенное тело. Избегала заглядывать в большие ясные глаза, представляя, сколько береговых девушек пало под их напором. Это было сиюминутное физическое очарование, но напрасно говорят, будто подобные впечатления быстро стираются из памяти: лицо корабельного медика я помню яснее, чем очертания Эрмитажа.

Он уложил меня под операционную лампу. Прикосновения не причиняли боли, а синие очи заглядывали в такую глубину, какой не видел даже Скала. От смущения меня перестало тошнить. Юра сосредоточенно повторял: «Так, так, всё будет хорошо, отлично…» Потом слегка сжал что-то и спросил: «Не больно?». Я ответила «нет» и внезапно почувствовала, что всё существо захлестывает горячая волна. Хотелось провалиться сквозь стол, сквозь дно корабля и уйти от стыда глубоко под воду.

Я не смогла побороть наступление вызванных Юрой судорог. Щеки горели: «Это – народная медицина?» А он спокойно произнес: «Ты в полном порядке, детка». Напрочь забыв о тошноте, я отправилась на палубу. Испуганно смотрела на темно-зеленые волны Северного моря, вдыхала его свежесть и остро ощущала своё счастье – жить внутри звезды.

Наш балкер следовал в Тернезен, затем в Испанию.

Рожденный в волнах

Корабль жил своей жизнью: железная дисциплина, погрузки, разгрузки, борьба со стихией, устранение неполадок. Каждый ответственно исполнял конкретную функцию и был необходимой частью огромного слаженного механизма. Каждый, кроме меня…

По мере того как рос живот, я всё чаще мучилась угрызениями совести. Мне искренне хотелось приносить пользу команде, но большей частью я только мешала морякам и слушала шутки по поводу женского интеллекта и его резкого снижения во время беременности. Однако сослуживцы таяли, глядя на изменившуюся фигуру, на беспечное лицо будущей матери, не понимавшей еще своей новой роли, и старались оберегать меня. Во время стоянки в Великобритании они отыскали новинку ученого мира – обезболивающий аппарат для родов – и вручили мне от имени коллектива. После чего в кают-компании с любопытством переводили брошюру об импульсных токах и активности маточной мускулатуры.

Море налагает на людей особые узы, и они проявились в нашей команде не сразу – лишь