Плоскогорие - Ясунари Кавабата

– В самом деле, – сказала сестра Суда, но видно было, что она не придает вопросу большого значения.

– Похоже больше на детские сказки. Если даже здесь портных-китайцев больше, чем рестораторов, то все равно их наберется с десяток, не больше.

– Это еще ничего, если бы детские сказки. Беда в том, что-сказки-то очень нехорошие. Допустим, что это нелепое требование выдвинуто иностранцами, но как же это допустила полиция?

Трудно было, однако, поверить, что это выдумка иностранцев.

– А знаешь, что еще говорят? Будто в Каруйзава разрешается приезжать только тем, которые имеют здесь торговлю. Дачникам-китайцам въезд будто бы воспрещен.

– Глупости, не может этого быть. Советую тебе не особенно болтать об этом.

– Я совсем не болтаю. Но, на самом деле, в этом году совсем нет дачников-китайцев.

– Это совсем не потому, что их не пускают. Просто не едут. Китайцам, наверное, теперь совсем не до дачной жизни.

Члены посольств третьих держав, и те вернулись в Токио, оставив только свои семейства. Естественно, что не приезжают на дачу и члены китайского посольства. Японские политические деятели были заняты экстраординарной сессией парламента, представители деловых кругов вели свои приготовления в связи с китайским инцидентом. Потому семейства приезжали на дачу большей частью без своих глав.

– Хорошие рестораны жалуются, что совсем не видно постоянных посетителей.

– А как твои дела? – спросил сестру Суда.

– События тоже очень отразились. Хорошо, если к концу лета удастся свести концы с концами.

– Зачем же ты приезжаешь со своей мастерской в такую даль?

– Зачем? Ну, для того, чтобы наслаждаться прохладой. А потом, на два летних месяца расстаюсь с мужем – обоим хорошо. Никак не могу отказать себе в этом удовольствии, – ответила, смеясь сестра.

Сестра была от другой матери, и Суда сказал, что она пригласит с собой в Каруйзава несчастную родную мать, но сестра не показывала на малейшего намерения. Владельцы магазинов, открывшие летом свои отделения в Каруйзава, делали это отчасти из желания отдохнуть от столичной жары, отчасти из тщеславия, отчасти из расчета привлечь своих дачных клиентов и в главные отделения в столице. Их магазинчики в Каруйзава играли ту же роль, что экспонаты, отправляемые на выставку, либо стоячие плакаты, выставляемые перед магазинами.

Подобные же соображения руководили, вероятно, и сестрой, но ее салон дамских нарядов работал гораздо хуже других, которых, вообще говоря, в Каруйзава было очень много. Можно было поверить словам сестры, что в этом сезоне едва ли удастся оправдать даже расходы по аренде помещения.

– Просто в привычку вошло приезжать сюда каждый год, вот и все, – говорила сестра.

Помещение для мастерской арендовалось ею ежегодно. С течением времени аренда приобрела уже характер неотъемлемого права, и сестре, вероятно, просто чего-то не хватало бы, если бы она не приезжала сюда.

– А ведь товар у тебя упал в качестве.

– Что же поделать? Хороший материал не имеет большого хода. Солнце здесь дает очень сильные ультрафиолетовые лучи, материи, выставленные в магазине, выцветают и портятся. Тут даже есть специальные магазины, торгующие браком и остатками. Один китаец недавно очень пострадал: привез хорошие старые шелка, а покупателей нет, материалы выцветают – сам не рад был, что приехал. А прежде интересные материалы привозили.

Во время беседы пришла девочка из русского салона дамских нарядов. Она была в белом платье с красной оторочкой и красных башмачках. Суда как раз пил горячий чай «банча».

– Хочешь чаю?

– Я не люблю японский чай.

– Хочешь персиков?

– И персики не люблю.

– Значит, все японское не любишь?

– Нет, о-данго люблю и сладости люблю, – с улыбкой ответила девочка. В ее улыбке, неопределенной и скрывающей смущение, было что-то от улыбки японской девочки. На вид ей было можно дать лет шестнадцать или семнадцать. Она была ростом выше Суда, с уже резвившимися формами. В ее лице было что-то соколиное.

Как и у многих детей русских эмигрантов, ведущих полную лишения жизнь на чужбине, у девочки не хватало породистости. За внешней неприветливостью, однако, чувствовалась подкупающая общительность. Выражение упрямства и заносчивости смягчалось выражением печали на лице.

Узнав, что девочка любит сласти, Суда принес печенье, какое оказалось под рукой. Девочка протянула обе руки. Суда поразился их необыкновенной величине.

– А ты китайскую лапшу кушала когда-нибудь? Китайские кушанья? У них стол вкусный. Пойдем когда-нибудь?

Девочка молча кивнула головой.

– А правда, что китайским портным нельзя теперь шить?

Смысл слов, сказанных Суда, оказался непонятен девочке.

– А что, китайские портные шьют европейское платье?

– Шьют, – простодушно ответила девочка.

– Ну вот, посмотри, я же говорил, что это вздорные слухи.

– Если тебя это так заботит, пойди и посмотри сам.

– Идея, – сказал Суда и вышел на улицу.

Он вошел в ближайший переулок и заглянул в китайскую портняжную мастерскую. Хозяина не было видно. В мастерской строчили на ножных машинах две-три японские девушки. Они шили дамские платья. То же самое, должно быть, было и у мужских портных.

– Но откуда пошли такие слухи? – подумал Суда.

Выйдя снова на большую улицу, он вошел в китайский ресторанчик. Выбор был сделан не намеренно, а просто потому, что в этом городке не было других мест, кроме китайских ресторанчиков, где можно было бы на скорую руку, легко и просто закусить, и выпить.

У входа сидел толстый хозяин и щелкал на счетах. Посетителей никого не было: был еще ранний час, оживление наступало ближе к ночи, когда закрывались другие магазины. Суда сел за грязноватый столик и, разглядывая развешанные на стене олеографии с изображением китайских красавиц, стал в одиночку потягивать лаошу.

В это время в ресторанчик вошли, обнявшись дочь хозяина и дочь зеленщика.

Дочь зеленщика обнимала китайскую девочку рукой за плечи. Пройдя с ней к самому дальнему столику, она осторожно села там, чуть-чуть покраснев от стеснения. Китаянка с серьезным выражением на лице села против нее, но быстро поднялась с места, подошла к конторке, за которой сидел отец, и что-то сказала ему.

Должно быть, и китайский ресторатор, и зеленщик приезжали ежегодно в Каруйзава для торговли, и молодая китаянка, вероятно, пригласила свою товарку дочь зеленщика – к себе в гости. Как той, так и другой можно было дать лет по четырнадцать-пятнадцать.

Дочь зеленщика заметно выделялась среди других девушек Каруйзава. Сейчас она была в тонком шерстяном кимоно, подпоясанном креповым поясом, днем же разъезжала на велосипеде в куртке с иероглифами, обозначавшими фирму отца, и в панталонах, собирая заказы и развозя по домам покупки. Иногда она повязывала свои короткие волосы жгутом, скрученным из полотенца. Несмотря на