Плоскогорие - Ясунари Кавабата

то, что в лавке зеленщика работало несколько мужчин и в рабочих руках дочери не было большой нужды, она старалась быть всегда впереди всех, а вечером проворно заносила в книгу дневные операции. Непоседливый характер, по-видимому, гнал ее на улицу даже ночью.

У молодой китаянки было добродушное, пухлое лицо, каких не бывает у японских девушек. Разрез глаз и маленькие губки были прелестны и оживляли специфически китайский цвет ее немного флегматичного лица. Суда был поражен, когда девочка вдруг закричала на кого-то громким голосом. Даже у себя дома она говорила большей частью по-японски. На ней было надето простенькое европейское платье.

Грязная обувь у европейцев больше всего бросается в глаза. Такую обувь в Японии можно встретить на китайцах и на русских. Содержателями ресторанов тоже являются преимущественно китайцы и русские. Неужели можно с такими кулинарными познаниями жить на чужбине? – думал Суда с недоумением. Мысль его делала неожиданные скачки, переходя с одного предмета на другой.

Люди, работавшие в этом китайском ресторанчике, не лишились родины подобно русским. Тем удивительнее было для Суда их спокойствие – быть может, только внешнее, – не возмущаемое даже тем, что события захватили уже и Шанхай.

Девочки совсем не говорили о событиях.

– Не пойдешь смотреть состязание пловцов в бассейне? – предложила китаяночка, но дочь зеленщика ответила прямым отказом.

– Днем? Нет, днем я занята.

3

На днях китайские аэропланы бомбардировали международный сеттльмент в Шанхае. Были убитые и раненые среди европейцев – граждан третьих держав. Событие это взволновало иностранцев в Каруйзава.

Передавали, что было созвано совещание представителей почти сорока государств. Обсуждались вопросы сказания помощи беженцам-европейцам, прибывавшим из Шанхая в Каруйзава, и установления дня памяти погибшего профессора Рейшауэра.

Газеты сообщали, что Рейшауэр-отец жил в Японии уже более тридцати лет, совмещая контрольные функции в методистских общинах с должностью директора в каком-то женском высшем учебном заведении. Профессор Роберт Рейшауэр, погибший в Шанхае, родился в Японии. Окончив американскую школу в Японии и университет в Принстоне, он посвятил себя изучению истории культуры древнего Востока и несмотря на свои тридцать один год, уже имел кафедру истории Востока в родном университете. Он первый начал здесь лекции по японскому языку, и он же был автором большого двухтомного труда «История древнего периода Японии». Брат его Эдвин Рейшауэр был студентом Киотоского университета, где изучал японскую историю.

Несчастье постигло Роберта во время ознакомительной поездки по Китаю с группой американских востоковедов. Известие о его смерти было встречено в Японии с большим сожалением, так как трудно было найти в Америке еще такого ученого, который так же хорошо знал Японию и любил ее, как покойный профессор.

Говорят, что отец профессора говорил знакомым у себя на даче в Каруйзава:

– Роберт был исследователем истории Востока и сам явился жертвой этой истории. Я не думаю, чтобы его смерть была простой случайностью.

То обстоятельство, что отец погибшего играл влиятельную роль в религиозных общинах заставило иностранцев Каруйзава с еще большим сожалением принять известие, что профессор стал жертвой бомбардировки сеттльмента.

Спустя некоторое время в японская авиации открыла бомбардировку, предприняв рейд за Китайское море.

Пришло известие о ранении английского посла в Китае.

По того, как Япония отрешалась от принятого вначале курса локализации конфликта, внезапное напряжение атмосферы военного времени понемногу стало охватывать и дачные места. На главной улице Каруйзава появились девушки с поясами-амулетами для воинов, чаще стали провожать отъезжающих на фронт. Не миновало бремя войны и семей дачников, среди которых все чаще стали встречаться призванные в армию. Но городок, раскинувшийся в лесу среди холмов, по-прежнему был наполнен светом и тишиной.

Газеты ежедневно приносили известия об ужасах, творившихся на фронте. Сопоставляя их с окружавшим миром тишины и света, Суда тоже не мог избавиться от того странного чувства, о котором говорил старик-иностранец, ехавший вместе с ним в поезде в Каруйзава. Но Суда не видел в этом проявления упадка, а считал это, наоборот признаком здоровья людей и государства.

Что способствовало возникновению такого взгляда? Само плоскогорие – широкое покрытое зеленью, пронизанное сильными ультрафиолетовыми лучами? Проводящие время на вольном воздухе толпы девушек и детей, одетых в легкие спортивные костюмы? Или, может быть, то, что от соприкосновения с двумя-тремя тысячами иностранцев и сами японцы здесь невольно становились жизнерадостнее?

В городе собрались люди более или менее обеспеченные, не знавшие жизненных тягот, но дело было не только в этом. Сравнительно с иностранцами, приезжавшими в Каруйзава, от японских девушек веяло каким-то особенным светом и здоровьем. Возле них казалось совершенно немыслимым увидеть тень подкрадывающейся любви.

Все эти люди ограждались от ужасов войны ее же ужасами, избегали ее жертв именно тем, что там, на фронте, приносились эти жертвы, но здесь ли следовало искать объяснение этой, быть может, несколько чрезмерной жизнерадостности, молодости и здоровью, кажущимся такими естественными на фоне летней природы и не имеющими ничего общего с искусственным упадком?

Когда Суда поделился мыслями с сестрой, она непринужденно возразила:

– Что же тут удивительного? Ведь все приезжающие сюда не имеют под собой корней.

– Не имеют корней?

– Ну да. Никто же не пускает здесь глубоких корней, на которых держалась бы жизнь. Скорее даже те, у которых они есть, обрезают их, чтобы приехать сюда налегке.

– Ну, это само собой понятно.

– Каруйзава – город привидений. Да и всюду, где собираются люди, в общем одно и то же.

Суда молча посмотрел на сестру.

Ему было тридцать два года, а по европейскому счислению – столько же, сколько погибшему профессору Роберту Рейшауэру. Суда женился сравнительно рано, но брак его скоро расстроился. Оставшись один, Суда старался заполнить образовавшуюся пустоту мечтаниями. Быть может, именно поэтому он не казался человеком, испытавшим уже супружескую жизнь.

Больше всех желала, чтобы он женился еще раз, его сестра. Она была от другой матери и с детского возраста как-то невзлюбила новую семью отца. Она и замуж вышла как будто из-за того, чтобы скорее расстаться с родным домом. С течением времени она, правда, стала пересматривать свое отношение к супружеской жизни, мешавшее семейному счастью, но все еще не могла достигнуть желаемого благополучия.

Понемногу и родной дом стал ей казаться близким и дорогим, и это чувство вылилось в форму забот о судьбе брата. Вот почему ей хотелось самой присмотреть новую подругу жизни для Суда.

Суда казались смешными попытки сестры устроить его судьбу, особенно когда она принималась уверять, что в Каруйзава можно сделать идеальный выбор, так как жизнь здесь, совершенно чуждая столичных удовольствий, может привлекать лишь