Плоскогорие - Ясунари Кавабата

Истерическое замечание сестры о городе привидений, неожиданно сорвавшееся с ее уст, вызвало в свою очередь шутливое замечание у Суда:

– Для города привидений атмосфера здесь, однако, слишком мирная.

Быть может, было вполне естественно, что собравшиеся здесь представители более чем сорока наций проводили лето без заметных трений, наслаждаясь прохладным климатом плоскогорья, но, с другой стороны, это могло казаться и странным.

– Если бы это было не только летом и не только в Каруйзава, а люди во всем мире жили бы так всегда, свободно перемешавшись, без национальных перегородок, то в мире, быть может, было бы гораздо спокойнее, – мечтал иногда Суда.

Возможно, что среди двух-трех тысяч иностранцев скрывались и шпионы. Ведь говорили же о том, как был обнаружен иностранец, оставшийся в Каруйзава на зиму и посылавший оттуда телеграммы по радио. С другой стороны, и для иностранцев, открывших эту дачную местность и понастроивших здесь свои горные хижины, быть может, казалась иногда нестерпимой мушиная назойливость японцев, наводнивших Каруйзава, взвинтивших здесь цены и заставивших миссионеров в ужасе бежать к озеру Нодзири и в другие новые места, где благодарные японцы все-таки не оставляли их в покое, следуя за ними по пятам, и довели их наконец до того, что иностранцы скупили землю на южном берегу озера Нодзири, образовали здесь иностранную деревню и постановили не давать японцам возводить здесь свои дачи.

Но, несмотря на все это, Суда казалось, что поселения, подобные Каруйзава, где, смешавшись жили представители всех наций, имеют какой-то смысл существования на земле. Каруйзава не имела ничего общего ни с портовыми городами, ни с центрами экономической жизни. Люди здесь, как говорила сестра, действительно были без корней они лишь наслаждались мирной жизнью потребителей, пользующихся летним отпуском. Этот отпуск протекал для них вдали от искусственных средств развлечения, среди солнечных лучей, внезапных ливней, деревьев и травы. Почти ни один из предпринимателей, приезжавших сюда с расчетом открыть зрительное предприятие для десятка тысяч городских жителей, якобы погибающих от скуки в горах, не оправдывал своих расходов. Когда он повышал плату, то посетители и совсем переставали появляться. И причины здесь лежали не только в том, что для дачной жизни требовался известный бюджет, не позволявший лишних расходов. Кинематографы, разумеется, отсутствовали совершенно. Единственными местами собраний были молитвенные дома. Но это нельзя было объяснить тем, что среди дачников-японцев было особенно много христиан.

– Если европейцы перестанут посещать Каруйзава, она совсем потускнеет, сказал Суда.

– Скучно будет, неприятно, согласилась сестра. – Хотя вон уже сколько японских дач построено. Может, наоборот, будет оживленнее.

Присутствие большого числа европейцев действовало на японцев как утешение или развлечение и в известной мере несомненно доставляло им чувство удовлетворения. «Если пережитки былого преклонения перед белой расой удовлетворяли скорее чувство тщеславия, то такое смешанное проживание вместе с европейцами тем более необходимо для Японии», – думал Суда.

Впрочем, европейцы составляли только привычный колорит Каруйзава, и японцы жили между ними, мало обращая на них внимания.

Среди них было много серьезных людей, приехавших в Японию для дела христианской проповеди с решением стать могильной землей на чужой стороне. Быть может, благодаря им Суда казалось, что европейцы придают Каруйзава несколько сумрачный тон. Это не помешало ему, однако, по приезде в Каруйзава внезапно почувствовать прилив молодых сил.

Его сестра, и та иногда ездила здесь на велосипеде. Ёко тоже часто приходила к сестре в магазин в коротких панталонах и коротких чулках, хотя в свои двадцать четыре года совсем уже не была похожа на девочку. Костюм ее, однако, казался здесь не более странным, чем купальный костюм на пляже.

Условившись с Суда вместе идти к бассейну смотреть на состязание пловцов, она поехала к магазину на велосипеде. На ней поверх обычного костюма была надета и юбка, но чулки были короткие, до щиколотки.

– Вы меня извините. Я сегодня должна буду уйти рано – подруга может приехать.

– Из Токио?

– Да. Она, собственно, давно уже собиралась, да задержалась, провожая мужа на фронт. Только что весной вышла замуж, – говорила с оживлением Ёко.

– Да, теперь, должно быть, много таких.

– Как мне их жаль. Впрочем, судя по открытке, она чувствует себя очень бодро.

– После полудня, наверное, приедет? С каким поездом?

– Нет, она на мотоциклете.

– Как на мотоциклете? – спросил пораженный Суда. – Из Токио?

– Ну да. Она хорошо ездит на нем.

Только что проводила молодого мужа на фронт, сама летит на мотоциклете в Каруйзава за несколько десятков миль что это такое?

Суда почудилось, что он уже слышит громкий треск летящего мотоциклета. Суда даже подумал не намерена ли молодая женщина покончить с собой, свалившись в ущелье Усуи, лежащее на пути.

– Но ведь это же опасно.

– Да, но она любит совершать поездки на мотоциклете, – непринужденно ответила Ёко. – А все-таки какая смелая, не правда ли?

«Быть может, немного сентиментально с моей стороны представлять в трагическом свете настроение этой женщины, – думал Суда. – Быть может, для нее проехать на мотоциклете от Токио до Синсю такое же обыкновенное дело, как предпринять дальнюю поездку на велосипеде по лесной дороге из Каруйзава?»

Само удивление Суда по поводу того, что существуют подобные женщины, пожалуй, было для него, готовящегося жениться на ее подруге, неожиданным поражением.

Суда новыми глазами взглянул на Ёко, но та по-прежнему выглядела вполне приличной девушкой. В ней не было ничего легкомысленного, бьющего в глаза, ничего ультрасовременного. Была известная бойкость, но без оттенка вульгарности. Необыкновенной казалась, пожалуй, только ее молодость. Ёко нельзя было дать более двадцати, двадцати одного года.

Сестра Суда, вероятно, уже рассказала о брате в доме Ёко. Если Ёко все-таки приходит к нему так запросто, значит, она решила с ним общаться как со своим будущим женихом. Первое время она немного стеснялась, теперь же всякая неловкость у нее исчезла. Она держалась совершенно свободно, но не переходя в ту фамильярность, при которой некоторые начинают уже вешаться на шею. Суда никак не мог себе представить, как сложилась бы у него семейная жизнь, если бы он женился на этой девушке. Ему казалось иногда даже нездоровым задолго до свадьбы представлять себе жизнь миниатюрного семейного мирка. Что располагало к этим мечтаниям? Образ Ёко? Лето на плоскогории? Суда не мог в этом разобраться.

Между ними не было сказано еще ни слова, приближающего к разговору о браке. Слова о подруге, ездящей на мотоциклете, послышались Суда, словно предостережение. Быть может, Ёко предупреждала его: «Смотрите, вы не должны делать предложение, вы не должны решаться на брак, потому что во всякое время вас могут призвать