Плоскогорие - Ясунари Кавабата

на фронт.» Да, молодая женщина, летящая на мотоциклете, поразила Суда он не мог отнестись к услышанному, как человек совершенно посторонний. Суда думал, что возможность быть призванным на фронт, наоборот, дает повод даже ускорить брак, это подсказывалось простым человеческим чувством. Но вместе с тем нельзя было поддаваться этому чувству, так как он и Ёко не были влюблены друг в друга. Суда начинало даже казаться, что он вообще поступает необдуманно запросто, общаясь с Ёко.

Поставив себе вопрос ребром, Суда вместе с тем внезапно почувствовал, как у него в груди поднимается чувство к Ёко. В этом чувстве несомненно большую роль играли себялюбие и какое-то упорство. Суда казалось, что если бы с ним что-нибудь случилось на фронте, утешением было бы то, что эта красивая девушка все-таки носит в своем теле воспоминание о нем. В этих мечтах чувствовалось биение переливающейся через край жизни.

У Суда не было детей от первой жены, и, если он теперь упустит Ёко, возможно, он не оставит своего потомства в этом мире. Что может значить узкая мораль вроде того, что следует пресекать возможность появления вдов и сирот, перед мощным голосом инстинкта, требующего продолжения рода?

Эти мысли проносились в голове Суда в неясных формах, но он чувствовал, как образ Ёко, стоявшей прямо перед ним, все сильнее запечатлевается у него в груди и что ему как-то неловко смотреть ей прямо в глаза.

Суда молча вышел на улицу. Ёко последовала за ним.

– Вы не хотите на велосипеде?

– Нет, пойдемте лучше пешком.

– Тогда минуточку.

Ёко сделала движение, чтобы убрать велосипед. Суда, спохватившись, поспешил предложить свои услуги. Затем они пошли по улице.

– Вы знаете, меня ведь могут призвать во всякое время. Я числюсь по первому разряду, литера «Б».

Ёко молча кивнула головой. В этом движении было столько естественной простоты и непринужденности, что Суда почувствовал, как у него забилось сердце. Если бы он в этот момент взял Ёко за руку, то его чувство сразу же дозрело бы до степени любви.

Они шли по залитой солнцем улице, среди беспрерывного движения автомобилей и велосипедов. Суда чувствовал себя совершенно обезоруженным. Ёко оказалась невинным ребенком, а не девушкой, избравшей его общество с заранее принятым решением. Он был обманут умным и проницательным выражением ее лица. Это сознание не было, однако, неприятно для Суда. Он даже почувствовал в кивке Ёко какое-то удовлетворение. Ему захотелось вдруг как-то оберечь ее, стать стражем ее благополучия.

Навстречу шла слепая старуха-иностранка. Суда и Ёко уступили ей дорогу.

– Вы знаете эту женщину?

– Нет.

– Это англичанка из очень аристократической фамилии.

Суда обернулся и посмотрел вслед старухе. Она была высокого роста и еще не утратила стройности, но платье на ней висело мешком, материя вылиняла, вся фигура производила довольно жалкое впечатление.

– Говорят, что она и теперь еще страшно богата.

– Что же это она так?.. Могла бы, кажется, более следить за внешностью, хоть и слепая.

– Это она из религиозных убеждений. Говорят, она на свои средства строит церкви. Она открыла несколько детских садов, причем запретила обслуживающему персоналу носить европейское платье, говоря, что в Японии есть свой прекрасный национальный костюм и нет нужды подражать Европе. Говорят, также, что, когда она еще была зрячей, она носила юбки из японской материи «касури».

– Значит раньше она видела?

– Да. Муж у нее тоже умер в Японии, теперь она совершенно одинока. Один раз она пробовала вернуться на родину – в Англию. Здешние англичане сшили ей тогда несколько приличных платьев, считая, что она должна показаться на родине, как подобает аристократке, а не в этом ужасном виде. Она много занимается благотворительностью и пользуется большим уважением. Женщина, которая ведет ее за руку, тоже приехала из Англии. Говорят, еще, что эта старая дама летом держит свою дачу открытой для всех церковных деятелей, приезжающих к ней по очереди отдохнуть от жары.

Суда еще раз оглянулся.

Фигура старухи в сером затасканном мешке мягко выделялась среди оживленно снующих по улице европейцев в ярких и легких костюмах. От нее вяло какими-то тишиной и покоем.

– Ест она нечто невообразимое. Готовит себе куриный суп, поев, добавляет в него воды по нескольку раз. Под конец получается какая-то безвкусная бурда. И так во всем. Свою комнату прибирает собственноручно, считая, что нехорошо пользоваться для этого чужими руками. Тазик, из которого она моется, всегда покрыт слоем грязи. Конечно, не видит, ничего не поделаешь, но все-таки это чересчур, мне кажется.

– Удивительная женщина. Из религиозных убеждений или нет, это неважно, но японцам не мешало бы вот так привязываться к тем местам за границей, где они живут.

– Да, да.

Ёко шла, сама взволнованная своим рассказом. Вдруг она обратилась к Суда:

– А правда, что христианские церкви сейчас ведут усиленную деятельность по привлечению верующих? Говорят, время сейчас для этого самое хорошее.

– Что, лето?

– Нет, война.

– Ах, война?

Суда стало неловко своей недогадливости, но Ёко продолжала говорить, словно не заметив его неловкости.

– Говорят, что война – лучший момент для привлечения новообращенных.

Суда казалось непонятным отношение к нему Ёко, которая могла говорить своим ясным голосом о таких вещах, не проявляя при этом ни малейшего волнения и не высказывая никакой критики, несмотря на то, что ее возможный жених мог быть призван в любое время на фронт. Что это такое? Недостаточное развитие чувств, обязанное болезням современности, или же необыкновенная упругость?

Какая огромная, до неузнаваемости огромная разница между этой японской девушкой и той японской женщиной, которая покорно провожала уезжавшего на фронт мужа, скрывая текущие из глаз слезы раскрытым белым веером!

Суда пытался приписать это даже простой неловкости, извинительной для невинной девушки, но он все-таки чувствовал себя так, как будто получил легкий щелчок по носу. Ему казалось, что между кивком Ёко в ответ на его слова, ее рассказом об английской даме и словами, что война дает наилучшие шансы для распространения христианства, между тремя этими вещами существует какая-то внутренняя связь, и вместе с тем казалось, что никакой связи между ними нет. Но так или иначе Ёко в своем телесном облике непререкаемо стояла перед Суда, и все эти три вещи исходили от нее.

Суда опять показалось, что ему слышен треск мотоциклета подруги Ёко, несущейся где-то вдалеке, по горам и долам. Этот треск казался ему победной песнью женщины, на которую можно положиться, и вместе с тем голосом женщины, в котором слышалось проклятие мужчинам.

Суда остановился у книжного магазина, торговавшего христианской литературой, и взглянул на книжные новинки. Какой-то иностранец,