Железный кальмар - Эдуард Камушкин

За столом повисла злачная тишина. Артур, опустив голову, ковырял бесцветный бульон. А у Сережи отчего-то колотилось сердце. Он почувствовал, что его сейчас стошнит этим супом.

– Ладно, я думаю, нам пора уже на урок, – сказала Надя, вставая из-за стола.

***

После уроков Сережа вызвался проводить Надю домой. Ему совсем не понравилось, как закончился их скомканный разговор, как и то, что продолжать его Надя не спешила. Погода стояла неприятная, с неба моросил мелкий, мокрый снежок. Все небо затянулось серым. Лужи подтаяли и вновь наполнились грязной водой.

– Надя, у тебя сегодня же нет никаких дел?

– Нет. А что?

– Ну, так может, – Сережа неловко натянул шапку на затылок, – может, зайдем ко мне, посидим? У меня матери дома не будет до вечера.

– Калашников, – Надя брезгливо наморщила носик, – и что мы там будем делать?

– Ну, не знаю. Телевизор посмотрим. Я могу купить чего-нить вкусного похрустеть.

– Телевизор посмотрим, было бы что смотреть. У тебя вот есть дивиди-проигрыватель? Или видик хотя бы?

– Видик есть!

– Ой, все равно на твоем пузатом телевизоре наверняка сплошные помехи. А из кассет у тебя, я даже не знаю, что, – Надя хитро улыбнулась. – Даже страшно представить.

– «Рэмбо» у меня есть. Еще «Крепкий орешек». А еще есть «Индиана Джонс», ты смотрела? Обалденный фильм!

– Смотрела, ага.

– Ну, не знаю, – Сережа напряженно огляделся, словно ища поддержки в окружавших их панельках, – разве ты не хочешь посидеть со мной? Разве тебе не хочется… Какой-то близости?

– Близости, – Надя усмехнулась, – ты на что намекаешь?

– Ну блин, – Сережа заглянул Наде прямо в глаза, – тебе же понравился мой подарок? Да и на вопрос ты не ответила. Почему бы нам не встречаться?

От собственного вопроса, зависшего в воздухе, у Сережи словно бы онемел язык.

– Калашников, – Надя вздохнула, встретившись с Сережей взглядом. – Сережа, ты мне нравишься. Точнее, мне нравятся в тебе некоторые качества. Например, твоя храбрость и твое чувство юмора. Но на этом ведь далеко не уедешь, разве не так? Ты растрачиваешь свой потенциал на какие-то глупости. Вот скажи мне, Сережа, у тебя есть мечта? Какая у тебя цель в жизни?

Вопрос Нади поставил Сережу в тупик.

– Мечты – это для дураков. Я реалист. А целей в жизни у меня много.

– «Мечты – это для дураков», – передразнила его девушка, – значит я, по-твоему, дура?

– Нет, конечно…

– У меня вот есть мечта, – не слушая ответа, продолжала она. – Я хочу вырваться из этого места. Хочу поступить в хороший вуз. Хочу ездить по миру, побывать в Вене, Неаполе, Риме. Ты знаешь, кто жил в Вене? Моцарт! Штраус! Бетховен! А кто вот жил в этом селе? Никто, – щеки Нади покраснели, в голосе замелькали нотки раздражения. – Раньше я предполагала, что ты сможешь отсюда вырваться. Но теперь я даже и не знаю, ты и сам не знаешь, у тебя даже мечты никакой нет, ведь они для дураков. Ты бесперспективный, Калашников, – холодно отчеканила она.

От таких слов внутри у Сережи все скукожилось, скисло, сжалось.

– Ага, – процедил он сквозь зубы, – В Вену хочешь, ага. А потом в Дубай. И на все готовенькое типа, а ведь Москва не сразу строилась. Кто тебе сказал, что я не поеду куда-нибудь там… А кто поедет? – Сережа крепче сжал кулаки. – Белов, твой, Артурка, поедет? И ты с ним?

– Ты что, совсем дурак? – гневно запищала Надя. – Всего-то пару раз поговорила. А ты что, ревнуешь?

– Ревную? Да сдалась ты мне! – слова вылетали из Калашникова быстрее, чем он из обдумывал. Как и сожаление, почти сразу пронесшееся вслед за ними. – Я же вижу, как ты на него смотришь! Как собака на кость. Сегодня вот, в столовой. Ты думаешь, я совсем идиот и не знаю, почему ты его за стол позвала?

– И почему? – ледяным голосом спросила Надя.

– Да у тебя же на лбу написано, что ты просто слюни пускаешь от его «Джорданов»! Нравится тебе, что он богатенький, да? Думаешь, он с тобой поделится? А нифига, они все – жадные мрази и твари, они все…

– Чего-о? – Надя наморщила лицо так, как будто Сережа сказал ей что-то невероятно глупое и противное. – Ты думаешь, я такая меркантильная женщина, которая видит лишь оболочку? Да плевать мне на его «Джорданы», вообще на все плевать! Но просто чтобы ты знал, Артур уж явно более перспективный, чем ты. Он умный, интеллигентный, а вдобавок, – она усмехнулась, – он не тюфяк, он способен на сильные и необычные поступки. И вовсе он не жадный.

– Чего!? – Сережа задыхался от злобы.

– Да, знаешь, уехать в лучшее место мечтают все, на это много ума не надо. А вот приехать из хорошего сюда и глазом не моргнуть, это какая внутренняя сила нужна? Будь ты на его месте, я уверена, целый день бы только и делал, что жаловался!

– Что-о? – заорал Сережа. – Я по-твоему какой-то нытик? Дура ты, Надя, просто конченная дура. Даже идиоту очевидно, что он за человек. Неужели ты веришь в его сказки!

Надя обидчиво поджала губы. Теперь Сережа не просто злился. Злоба, охватившая его, вдруг превратила все его тело в безвольную вату. Казалось, еще немного – и он легко сможет перейти какую-то невидимую грань.

– Калашников, сам ты дурак, ясно?

– Может, тогда Артур тебе помаду подарит? Шалава! – проронил Сережа, чувствуя слабость в ногах.

Пощечина обожгла его скулу, как горячий утюг.

– Калашников, – на глазах Нади выступили слезы, – знаешь, что? Можешь забрать свое барахло. Все равно мне такой цвет не идет.

Надя оттолкнула разъяренного Сережу, выкинула в снег подарки и свернула на другую тропинку. Раздраженной походкой она быстро удалялась, оставляя Калашникова наедине с его злобой.

Мелко, припадочно дрожа, Сережа вдавил подарки в рыхлый снег.

III.

Отделение милиции в селе Глухом располагалось в здании больницы, так же пришедшем в упадок, как и все прочие сооружения. Немногочисленные сотрудники, казалось, лишь делали вид, что все еще выполняют какие-то обязанности.

Сережа стоял возле небольшой, едва приметной двери и нервно смолил папиросой. Из свинцового неба валил крупный снег, напоминающий овсяные хлопья. Сереже не впервой было стоять здесь, но именно в этот день на душе у него было особенно погано. Весь вчерашний день он ломал голову над тем, по какой же причине его мог вызвать старший лейтенант Пчелкин на этот раз. Отбросив окурок в черный сугроб, Сережа наскоро обтер руки снегом и зашел