Железный кальмар - Эдуард Камушкин

В глаза сразу бросились висевшие на стене фотороботы и фотографии разыскиваемых когда-то преступников. Наверное, решил Сережа, все они были виноваты в том, что много лет назад украли из магазина колбасу или водку. Если, конечно, это не муляж. Простая декорация, заставляющая чувствовать себя неуютно. Люди с тяжелыми и упрямыми взглядами смотрели куда-то сквозь Сережу, на дверь, открывающую путь на свободу.

– Пришел все-таки? – старший лейтенант Пчелкин, сорокалетний мужчина с короткими волосами и измученными глазами, сидел за столом и устало копался в бумагах. – А я думал, не придешь.

– Здрасте, – вяло буркнул Сережа, снимая шапку.

– Ну, что стоишь? – Пчелкин жестом указал ему на стул. – Разговор намечается долгий.

Сережа сел и осмотрелся. Все как обычно, как и в тот день, когда его поставили на учет, и в те дни, когда ему читали нотации и выписывали предупреждения. Грязные кружки со следами от кофе, обшарпанный стол, хаотично заваленный горами макулатуры, противно дребезжащий холодильник.

– Зачем вы меня вызывали?

– Зачем? – Пчелкин убрал бумаги в сторону и уставился на Сережу немигающими глазами. – А ты не знаешь?

– Нет.

– Смотри, – Пчелкин постучал ладонью по увесистой синей папке, – здесь твое дело. Знаешь, сколько на тебя подавали жалоб?

– И сколько же?

– Много. Таких, как ты, Сережа, называют асоциальный тип. Таких обычно сажают.

– Сажать меня решили, – безучастно ответил Сережа.

– Сережа, – голос Пчелкина стал более мягким, – ты ведь не дурак. Зачем тебе это все?

– Что «все»? Что вы со мной в загадки играть решили? Я уже давно не делал ничего плохого!

– Ну-ну. Ладно, я не за этим тебя звал, – Пчелкин вздохнул и откинулся в кресле, сложив руки в замок. – Не только ты виноват в своих ошибках. Времена нынче такие, что кровь стынет в жилах, когда новости читаешь. Это у нас здесь, в селе, тихо. А в больших городах, знаешь, как?.. Не нае… обманешь – не проживешь. Туда же и убийства, и все. Все сейчас ради денег делается.

Пчелкин отхлебнул кофе из кружки.

– Будешь? Кофе свежий, недавно купил.

– Не буду, спасибо…

– Но вот смотрю я на тебя, и знаешь, что вижу? Маленького, но уже озверевшего человека. Времена такие, что все вокруг звереют. И если мы не изменимся, то ничего не изменится, – он хлопнул рукой по стопке каких-то документов. – В одной нашей области убыль населения по сорок тысяч в год. Наркотики, криминальные разборки, в Оболынске вот человека средь бела дня расстреляли из автомата, – лейтенант отвернулся от Сережи и перевел взгляд в окно. – В былые времена милиционеры всегда ходили без оружия. Иногда и дубинки с собой не брали. Незачем было. А потом пришел, мать его, капитализм. У всех в голове только деньги, деньги, деньги, все как с ума посходили, озверели, глотку готовы грызть друг другу за лишний рубль. И дети тоже озверели. Людей нынче мрет даже больше, чем во время войны. Ты думаешь, ты бедный и несчастный, жизнь у тебя такая плохая, и поэтому можешь творить беспредел? Ты – мальчик, который и жизни-то не видел.

– Я пришел сюда, чтобы послушать очередные нотации?

– Нотации, – Пчелкин посмотрел на Сережу и грустно улыбнулся. – Неделю назад мне пришло письмо от твоего отца. Ты знаешь, до войны мы были не разлей вода.

– Письмо? – глаза Сережи расширились от удивления. – Вам?

– Ну да, мне. А кому, как не мне? – Пчелкин достал из стола конверт и протянул его Калашникову. – Я подумал, что тебе было бы интересно это прочитать.

Сережа смутился, по спине пробежали мурашки. Отец ничего не писал им с тех пор, как его посадили в тюрьму. Впрочем, и без этого Сережа плохо помнил своего папу. Его отец отправился на войну с гуманоидами, когда Сережа был еще маленький. Затем Олег Николаевич Калашников вернулся в родное село, которое к тому моменту успело прийти в упадок, и сразу же угодил на зону из-за какой-то глупой оплошности на работе.

Ватными руками Сережа принял конверт и аккуратно достал сложенный вчетверо лист бумаги. Он увидел почерк отца, неряшливый, немного детский.

«Привет, Никита. Как жизнь на воле? Сразу тебе напомню, чтоб ответ ты мне не слал. Ты знаешь, что со мной сделают, если узнают про мою дружбу с ментом. У меня все хорошо, я совсем не болею. Болеть у нас совсем нельзя, если заболеешь, то положат в лазарет и уморят голодом. Помню, как в детстве я жаловался маме на невкусные котлеты, так знал бы, чем меня тут кормить будут… Тяжело подбирать слова, ты же знаешь, я писать не люблю, никогда не любил. Не мужское это дело, писульки карябать, но в колонии я многое переосмыслил. Здесь все не как на воле. Даже на войне было проще. Там понятно было, кто друг, а кто враг. Дали мы эти тварям пососать, по самое не балуй. Но, а толку-то? Здесь до моих погон и орденов никому дела нет. Каждый третий тут – ветеран. Скоро и Сережу в армию будут забирать. Не пускай! Познакомился я в здешних краях с бывалым человеком, по прозвищу «Аристотель», и многое в жизни переосмыслил. Люди в мире, Никита, делятся на два типа. Одни сидят на трубе, а другие – людской ресурс. Тут уж сам выбирай, что тебе по чести. На трубе сидеть или через нее вылетать. И мы с тобой, братан, ресурс. Причем не самый ценный. Часто думаю о прошлом, братан, понимаю, что жизнь, как стрела. Вылетит, не поймаешь. Сколько можно было бы сделать не так, но даже если бы сделал, где бы я сейчас сидел? На трубе?

Очень многое хотелось бы сделать по-другому. Я тебе очень завидую, Никита, когда-то я тебя ублюдком назвал, когда ты, вместо того, чтобы со мной поехать в тыл, в ментовку пошел работать, а сейчас хочу просить прощения. Я ведь знал, что ты не за наградами и льготами пошел, а по зову долга, и все равно так сказал. Всегда я был каким-то дураком. И сел вот по-дурацки. Жена писала мне, что у Сережи проблемы в школе, что хулиганит он. Молю бога, чтобы не пошел по моим стопам. Хоть и в бога не верю. Как бы дров он не наломал, у него характер мужской, дикий. Вспоминаю, как воспитывать его пытался, словами доносил ему, что слабых бить нельзя, девочек надо защищать и стремиться к чему-то хорошему. А сам пил водку и бил женушку. Слова мои, как мусор, мимо пролетали, а дети ведь на поступках учатся, да и