Почтальон Неруды - Антонио Скармета

– Конечно, выберут. Вас все знают. В доме моего отца всего одна книга, и та – ваша.

– И что это значит?

– Как это – что значит? Если даже у моего отца, который не умеет ни читать, ни писать, есть ваша книга, то мы точно победим.

– «Мы победим»?

– Ну да, я буду за вас голосовать.

– Спасибо за поддержку.

Неруда сложил куски телеграммы и убрал в задний карман брюк. Марио смотрел на него, и глаза его подернулись влагой; Неруде он напомнил мокнувшего под дождем щенка в родном Паррале.

Затем со всей серьезностью поэт произнес:

– А теперь – в закусочную, познакомиться наконец с этой Беатрис Гонсалес, о которой я столь наслышан.

– Дон Пабло, вы шутите.

– Нисколько. Мы сядем прямо за стойку, закажем вино – и приглядимся к твоей подруге.

– Она так и помрет, увидев нас вместе! Пабло Неруда и Марио Хименес пьют в закусочной вино. Так и помрет!

– Это будет печально. Тогда вместо стихотворения придется писать ей эпитафию.

Неруда бодро зашагал, однако заметив, что Марио, словно громом сраженный, остался стоять на месте, обернулся и крикнул:

– В чем теперь дело?

Марио быстро догнал его, посмотрел в глаза и сказал:

– Дон Пабло, если я женюсь на Беатрис Гонсалес, вы будете моим посаженым отцом?

Почесав гладко выбритый подбородок, Неруда сделал вид, будто раздумывает над ответом, затем уверенно поднес палец ко лбу.

– Сначала мы выпьем в закусочной вина, а после – пораскинем мозгами над двумя важными вопросами.

– Какими?

– Над должностью президента республики и над Беатрис Гонсалес.

Завидев на входе в закусочную Пабло Неруду в сопровождении какого-то юноши, который не нес – вцепился в доверенную ему кожаную сумку, рыбак решил оповестить новую официантку о делегации, частично состоявшей из очень важных персон.

– Пришли!

Вновь прибывшие заняли столик напротив стойки, из-за которой уже выходила девушка лет восемнадцати, с вьющимися, растрепанными ветром каштановыми волосами, с округлыми, точно сливы, карими глазами, полными решимости и грусти; шея ее плавно перетекала в грудь, нарочито стянутую белой блузкой на два размера меньше; соски озорно проступали даже сквозь белье, а талия была из тех, какие только обнимать и танцевать танго, пока не кончится ночь – и вино. Мгновение – и взору вновь прибывших предстала самая выдающаяся часть ее тела. А именно та, что, превращаясь в головокружительные бедра, сдобренные мини-юбкой, привлекавшей внимание к ногам, медленным танцем скользила через медные колени и завершалась босыми, грубоватыми, плавно очерченными стопами, откуда взгляд, задерживаясь на каждом отрезке, поднимался обратно, к карим глазам, полным тоски, которая, едва девушка подошла к посетителям, тут же сменилась лукавством.

– А, король футбола, – произнесла Беатрис Гонсалес, опершись пальцем о покрытый клеенкой столик. – Что будете заказывать?

Пристально глядя ей в глаза, Марио с минуту пытался пережить потрясение и вспомнить хотя бы общие сведения из серии: кто я, где я, как дышать, как разговаривать.

Беатрис повторила вопрос, барабаня пальцами по клеенке, но Марио только и смог, что ответить еще более совершенным молчанием. Тогда Беатрис Гонсалес обратила повелительный взор на его спутника; меж ее крупных зубов замелькал язык, и она задала вопрос, который в иных обстоятельствах Неруда бы счел непримечательным:

– А вы что будете заказывать?

– То же, что и он, – ответил поэт.

Двумя днями позже неутомимый автобус с изображениями поэта и надписью «Неруду в президенты» похитил его из его пристанища. Позднее в своих дневниках он напишет: «Разразившаяся политическая буря оторвала меня от моих дел. Я вновь вернулся к людскому множеству, которое было главным учителем моей жизни. Я прихожу к людям с робостью, присущей поэту, с боязнью робкого человека, но, попав в их круг, сразу чувствую себя преображенным. Я – частица великого большинства, я – еще один лист огромного древа человечества[4]».

Один такой поникший лист пришел с ним проститься: почтальон Марио Хименес. Он оставался безутешным, даже когда Неруда, обняв его, не без некоторой помпезности вручил ему издание Losada – двухтомник своего «Полного собрания сочинений», в красном кожаном переплете, на библейской бумаге. Тоска не покинула его, даже когда он прочитал автограф, еще недавно превзошедший бы все его ожидания: «Моему дорогому другу и товарищу Марио Хименесу. Пабло Неруда».

Он глядел вслед удалявшемуся по грунтовой дороге автобусу, желая, чтобы поднимавшиеся за ним клубы пыли погребли его заживо.

Преданный поэту Марио поклялся не расставаться с жизнью до тех пор, пока не прочтет каждую из этих трех тысяч страниц. Первые пятьдесят он проглотил у подножия колокольни, пока океан, что вызывал в поэте бесчисленные образы, нудным суфлером твердил ему: «Беатрис Гонсалес, Беатрис Гонсалес».

Два дня он разъезжал вокруг закусочной с тремя привязанными к багажнику велосипеда томами и тетрадью марки Torre, купленной в Сан-Антонио и служившей для записи случайных образов, которые навевала ему бурная лирика маэстро. В ту пору он, по свидетельствам рыбаков, не выпускал из рук карандаша, денно и нощно пропадая у самой пасти океана, вот только не ведали они, что страницы он разрисовывал неуклюжими кругами и треугольниками, чья бессодержательность представляла собой карту его воображения. Хватило нескольких часов, чтобы по поселку разнесся слух, будто в отсутствии Пабло Неруды в борьбу за его скипетр вступил Марио Хименес. С дотошным мастерством погрузившись в переживание горя, он не замечал ни сплетен, ни насмешек, как вдруг однажды вечером на набережной, где рыбаки продавали свой улов, а он долистывал последние страницы «Сумасбродяжия», появился фургон с рупорами, сквозь скрежет возвещавшими: «Остановим марксизм в Чили с Хорхе Алессандри!», и уточнявшими – не столь изящно, зато правдиво – «Хорхе Алессандри Родригес: кандидат в президенты с опытом в государственной власти». Из шумной машины вылезли два человека, одетых во все белое, и подошли к собравшимся, расплываясь в редкой для здешних мест улыбке, где отсутствие зубов не способствовало подобным излишествам. Один из них отрекомендовался депутатом Лаббе, местным представителем от правых, который на предыдущих выборах пообещал провести сюда электричество и медленно, но верно свое обещание исполнял, о чем свидетельствовала установка мятежного – пусть и трехцветного, как того требовал регламент, – светофора на перекрестке грунтовых дорог, по которым передвигались перевозивший рыбаков автобус, велосипед Марио Хименеса марки Legnano, ослы, собаки и полоумные куры.

– Вот, видите ли, трудимся на Алессандри, – произнес он, протягивая листовки собравшимся.

Рыбаки взяли их с учтивостью, свойственной долгим годам неграмотности и приверженности левой идеологии, взглянули на фото