Почтальон Неруды - Антонио Скармета

– Я буду голосовать за Неруду, – заявил он.

Депутат Лаббе одарил Марио – а вместе с ним и всех собравшихся – широкой улыбкой. Сила его очарования никого не оставляла равнодушным. Возможно, Алессандри это знал, потому и избрал его своим представителем среди рыбаков, разбирающихся в приманках – и в том, как на них не попасться.

– Неруда, – повторил Лаббе так, словно бы звуки этого имени отлетали от каждого зуба. – Неруда – великий поэт. Быть может, величайший. Но, господа, признаться честно, президентом Чили я его не представляю.

И, всучив-таки Марио листовку, сказал:

– Почитай-почитай. Быть может, изменишь свое мнение.

Марио сложил ее и убрал в карман, а Лаббе тем временем склонился над корзиной и зачерпнул устрицы.

– Почем десяток?

– Для вас – сто пятьдесят!

– Сто пятьдесят! Да за такую цену в каждой должно быть как минимум по жемчужине!

Рыбаки засмеялись непринужденности Лаббе; ох уж эта обворожительность: некоторые богатые чилийцы умеют разрядить любую обстановку, где бы они ни очутились. Депутат Лаббе выпрямился, слегка отстранясь от Марио, и, когда очарование его учтивой улыбки сменилось едва ли не благодатью, громко, чтобы все услышали наверняка, произнес:

– Говорят, ты увлекся поэзией. Ходят даже слухи, что ты соревнуешься с Пабло Нерудой.

Гогот рыбаков был так же стремителен, как разлившийся по щекам Марио румянец: он смутился, и запнулся, и растерялся, и поперхнулся, и сконфузился, и побледнел, и порозовел, и покраснел, и зарделся, и побагровел, и вспотел, и опечалился, и съежился, и выбранил себя на чем свет стоит. На этот раз слова сами пришли ему на ум, вот только звучали они как: «Провалиться мне сквозь землю».

Но тут депутат Лаббе одним движением руки приказал своему помощнику достать что-то из кожаного чемоданчика. Под заливавшим бухту солнцем сверкнул синий кожаный переплет с двумя буквами, покрытыми золотым напылением, на благородном фоне которого едва ли не блекло даже добротное издание Losada, подаренное Нерудой.

Депутат Лаббе протянул Марио альбом; в глазах его блеснула глубокая нежность.

– Вот, молодой человек, держи. Будешь записывать сюда свои стихи.

Он почувствовал, как медленно, упоительно, словно бы прохладной волной, с лица его смывало румянец и обдувало затем свежим ветром, и жизнь становилась если не прекрасной, то вполне сносной. Первый же вздох наполнил грудь; губы растянулись в пролетарской, но не менее очаровательной, чем у Лаббе, улыбке; и он, поглаживая синюю кожаную обложку, произнес:

– Спасибо, сеньор Лаббе.

Страницы альбома были такими лощеными, такими белыми, что Марио Хименес отыскал замечательный предлог никогда не записывать туда свои стихи. Лишь набросав сначала черновые записи в тетради Torre, он бы хорошенько вымыл душистым мылом руки и проредил бы свои метафоры, чтобы затем переписать начисто зеленой пастой, какой пользовался Неруда, только самые удачные. Чем выше росла его слава, тем ниже становилась плодотворность. Слухи о его пристрастии к поэтической музе зашли так далеко, что достигли телеграфиста Косме, который велел ему выступить в поддержку местной ячейки социалистической партии в Сан-Антонио с политико-культурной инициативой: прочесть какие-нибудь стихи собственного сочинения. Ловкий Марио исполнил «Оду ветру», принадлежащую перу Неруды, за что получил в свой адрес скромные овации – и приказ в следующий раз развлечь активистов и сторонников «Одой похлебке из морского угря». По такому случаю дон Косме даже замыслил организовать для местных рыбаков еще один вечер.

Но ни выступления перед публикой, ни лень, охватившая его в отсутствие получателя корреспонденции, не уняли его желание завоевать Беатрис Гонсалес, которая день ото дня становилась все краше, даже не подозревая, какое воздействие оказывала на Марио ее расцветающая красота.

Когда он выучил наизусть добрую долю стихотворений Неруды, к коим собирался прибегнуть для завоевания ее сердца, он вдруг столкнулся с самой почитаемой в Чили инстанцией, которой опасались все: тещей. Однажды утром, притаившись под фонарем на углу в терпеливом ожидании своей ненаглядной, Марио увидел, как Беатрис выходит из дома, и бросился к ней, вторя ее имя, но вдруг следом за ней на порог выскочила и сеньора. Подозрительно взглянув на него, как на насекомое, та поздоровалась с ним недвусмысленным тоном, явно означавшим: «Чтоб глаза мои тебя больше не видели».

На следующий день, избрав дипломатическую стратегию, он выгадал минуту, когда Беатрис в закусочной не оказалось, направился к самой барной стойке, положил на нее сумку и заказал у сеньоры бутылку доброго вина, которую затем сунул к письмам с телеграммами.

Откашлявшись, он осмотрелся по сторонам, словно бы никогда прежде здесь не бывал, и произнес:

– Симпатичное место.

– Вашего мнения я не спрашивала, – вежливо ответила мать Беатрис.

Марио перевел взгляд на кожаную сумку, желая вместе с бутылкой спрятаться в ней среди корреспонденции, и вновь прочистил горло.

– На имя Неруды пришло много писем. Я ношу их с собой, чтобы не потерять.

Тогда она скрестила руки и, вздернув нос, сердито произнесла:

– Вы зачем мне это все рассказываете? Или вздумали зубы мне заговаривать?

Воодушевленный этой сердечной беседой, на закате того же дня, когда оранжевое солнце тешило начинающих бардов и влюбленных, Марио, не замечая сеньоры, следившей за дочерью с балкона, побрел вдоль берега следом за Беатрис и, дойдя до скалистого пляжа, осмелился, хоть сердце и выскакивало у него из груди, с ней заговорить. Сначала речи его были пылки и сбивчивы, однако затем, словно бы обратившись в куклу, ведомую Нерудой-чревовещателем, он достиг удивительной изящности, создаваемые им образы переплетались воедино в очаровательном танце, и разговор – или, лучше сказать, сольный концерт – продлился до позднего вечера.

Когда Беатрис вернулась со скалистого пляжа в закусочную и, замечтавшись, забрала со стола полупустую бутылку, которую распивали двое рыбаков, урча себе под нос болеро «Свеча» в исполнении Роберто Лекароса, чем ввела их в совершенный ступор, а после направилась с нечестно добытым спиртным в дом, сеньора решила, что пора закрываться, и, не взяв с клиентов за недопитое горячительное ни гроша, проводила их до выхода и заперла дверь на замок.

Беатрис стояла у распахнутого окна, обдуваемая осенним ветром; во взгляде ее отражался косой свет полной луны; на кровать падала размытая тень; дыхание прерывалось.

– Что ты делаешь? – спросила сеньора.

– Думаю.

Тогда она резко щелкнула выключателем, и свет озарил отсутствующее лицо дочери.

– А ну погляди на меня. Думает она. – Беатрис прикрыла глаза руками. – Да с открытым окном, осенью!

– Мама, это моя комната.

– А счета