Почтальон Неруды - Антонио Скармета

– Его зовут Марио.

– И чем он занимается?

– Он почтальон.

– Почтальон?

– Разве вы сумку его не видели?

– Конечно, видела. А еще я видела, для чего она ему. Он в ней бутылки прячет.

– Потому что уже разнес почту.

– И кому он носит письма?

– Дону Пабло.

– Неруде?

– Они друзья.

– Это он тебе сказал?

– Я видела их вместе. Они как-то беседовали в закусочной.

– И о чем они беседовали?

– О политике.

– Он еще и коммунист!

– Мама, Неруда будет президентом Чили.

– Если будете путать поэзию с политикой, милочка, то скоро станете матерью-одиночкой. Что он тебе говорил?

Ответ у Беатрис был готов, однако она дала ему доспеть на теплых губах.

– Метафоры.

Сеньора вцепилась в спинку грубой бронзовой койки, словно желая ее расплавить.

– Мама, что с вами? О чем вы задумались?

Сеньора подошла к Беатрис, упала на кровать и слабым голосом произнесла:

– Я никогда не слышала от тебя таких длинных слов. Что еще за «метафоры» он тебе говорил?

– Он говорил… Он сказал, что улыбка у меня на лице простирается шире взмаха бабочки.

– Что еще?

– Когда он это сказал, я засмеялась.

– А дальше что?

– Дальше он говорил про мой смех. Сказал, что смех мой, как роза, как точеное копье, как бурный поток. Сказал, что смех мой, как звонкий всплеск серебра.

Сеньора облизнула дрожащие губы.

– А ты что сделала?

– Я молча стояла.

– А он?

– Что еще он мне сказал?

– Нет, милочка. Что он сделал? У этого твоего почтальона есть не только рот, но и руки.

– Он ни разу ко мне не прикоснулся. Он сказал, что находиться возле чистой девушки так же отрадно, как возле белого океана.

– А ты?

– А я молча задумалась.

– А он?

– Он сказал, что любит, когда я молчу, словно я отлучилась[5].

– А ты?

– Я взглянула на него.

– А он?

– Он тоже взглянул на меня. А потом перевел взгляд на волосы и долго их рассматривал, не произнося ни слова, точно размышляя над чем-то. А потом сказал: «Где время взять, чтоб волосы твои отпраздновать, пересчитать, прославить?..[6]».

Сеньора Гонсалес поднялась и скрестила перед собой руки, словно лезвия гильотины.

– Хватит, голубушка, ни слова больше. Мы столкнулись с очень опасным случаем. Все мужчины, что сначала трогают словами, заходят потом слишком далеко руками.

– Что плохого в словах? – воскликнула Беатрис, сжимая подушку.

– Нет худшего дурмана, чем слова. От них даже обычная деревенская официантка может почувствовать себя венецианской принцессой. А потом, когда их действие проходит и пелена спадает с глаз, понимаешь, что слова – все равно что пустой чек. Пусть лучше тебя ущипнет какой-нибудь пьяница в баре, чем рассказывают, что твоя улыбка летает выше бабочки!

– Шире взмаха бабочки, мама! – возразила Беатрис.

– Выше, шире – неважно! А знаешь, почему? Потому что за этими словами нет ничего. Они как бенгальские огни, что сгорают на ветру.

– Но слова, которые говорил мне Марио, не сгорели. Я помню их наизусть.

– Это мы уже поняли. Завтра же собираешь вещи и на несколько дней уезжаешь к тете в Сантьяго.

– Никуда я не поеду.

– А тебя не спрашивают. Тут дело серьезное.

– Подумаешь, со мной юноша заговорил, всего-то! Такое со всеми девушками случается!

Сеньора завязала шаль узлом.

– Во-первых, тут и глухой бы догадался, что стихи эти принадлежат не ему, а Неруде.

Беатрис выгнула шею и уставилась в стену, точно на горизонт.

– Нет, мама! Он смотрел на меня, и слова срывались с его губ, точно птицы.

– «Срывались с губ, точно птицы», значит. Сегодня же собираешь вещи и едешь в Сантьяго! Знаешь, как называется, когда человек выдает чужие труды за свои? Плагиат! И твой Марио может очутиться в тюрьме за эти… метафоры! Я сама позвоню Неруде и скажу ему, что он ворует его стихи.

– Дону Пабло сейчас не до этого! Он – кандидат на должность президента, может, ему Нобелевскую премию дадут, а вы – жаловаться к нему из-за нескольких метафор.

Сеньора провела большим пальцем по носу, точь-в-точь как профессиональный боксер.

– «Нескольких метафор». Ты себя-то видела?

Она схватила Беатрис за ухо и стала тянуть ее вверх, пока они не поравнялись носами.

– Мама!

– Ты мокрая, как трава. У тебя, голубушка, жар, против которого существует всего два средства: либо постель, либо дорога. – Освободив Беатрис, она достала из-под кровати чемодан и бросила его на покрывало. – Собирайся!

– И не думаю! Никуда я не поеду!

– Волны, милая моя, приносят гальку, а слова – ляльку. Собирай вещи!

– Ничего не случится, я же не глупая.

– Куда там! Тебя ногтем коснись, ты и поплыла. И да, Неруду я читала задолго до тебя. Кому как не мне знать, что мужчины, когда заводятся, едва не дышат поэзией.

– Неруда – человек серьезный. Он будет президентом!

– Когда надо затащить в кровать, там уже неважно, президент ли он, священник или поэт-коммунист. Знаешь, кто написал: «Я люблю любовь морских скитальцев: поцелуют – и прощай. Обещают возвратиться. Не вернутся, так и знай[7]»?

– Неруда!

– Конечно, Неруда! Не будь такой легкомысленной!

– Я бы не устраивала такого скандала из-за одного поцелуя!

– Один поцелуй – это искра, которая порождает пламя. Вот тебе еще один его стих: «Люблю любовь, где двое делят хлеб и ночлег». Иными словами, милая моя, доходит даже до завтрака в кровать.

– Мама!

– А потом, милочка, этот твой почтальон зачитает тебе бессмертные слова Неруды, которые в твоем возрасте я сама переписывала к себе в альбом: «Не надо этого, родная. Пусть нас не держит никакая сила, насильно нас с тобой соединяя».

– Этого я не поняла.

Тогда сеньора Гонсалес показала руками воображаемый шар, начинавшийся над пупком, достигавший максимальной выпуклости книзу живота и закруглявшийся над бедрами. Эти плавные движения она выполняла, проговаривания каждый слог: «Пусть нас не дер-жит ни-ка-ка-я си-ла на-силь-но нас с то-бой со-е-ди-ня-я».

Смущенная Беатрис внимательно следила за движениями рук матери, изображавшими живот, но, взглянув на безымянный палец и обнаружив на нем знак вдовства, пичужьим голоском спросила:

– Кольцо?

После смерти своего законного супруга и отца Беатрис сеньора Гонсалес поклялась не плакать больше никогда, если вдруг не придется хоронить другого, столь же любимого родственника. Однако теперь с глаз ее пыталась сорваться слезинка.

– Да, Беатрис. Кольцо. Собирайся потихоньку, больше я тебя ни о чем не прошу.

Беатрис прикусила подушку, а затем, показав, что зубы эти способны не только соблазнять, но и рвать ткань и мясо, завопила:

– Это же нелепо! Только потому, что